А вчера тот же Трифонов в присутствии Кочеткова задал мне вопрос… о смерти. Мы потеряли Бабичева, того самого, что читал стихи. Гибель его тяжело переживается в отряде, особенно страдает Огоньков. Такие натуры, как Бабичев, поэтические и мужественные, лишенные всякой рисовки и позы, всегда притягивают хороших людей, и прежде всего молодых. Вопрос Трифонова заставил меня задуматься. Знаешь, мама, сейчас, когда я вижу смерть так часто и так близко, мной все сильнее овладевает чувство, что смерти нет. Смерть — это лишь страх перед ней. В сущности, она ничем не отличается от простого сна, свалившего тебя с ног посреди дневной заботы. Казалось бы, так легко доказать, что бояться смерти нелепо. Ведь прежнее мое небытие в бесконечности времени не носило образа страдания, значит, и предстоящее небытие не должно пугать меня. Но в этом рассуждении есть одна неправда. С рождением мы получаем не только короткую нашу жизнь, но и те века, тысячелетия и миллионолетия, которые ей предшествовали. Благодаря культуре вся история мира, и прежде всего история человечества, становится историей нашей жизни. Разве существование мое в пору Троянской войны не более для меня реально, чем первые годы моей физической жизни? Это равно относится и к людям, не учившимся на истфаке. Ведь ощущение безграничности унаследованного тобой прошлого рождается не только из познания истории, из чтения книг или устных преданий: оно и в дереве, и в реке, и в холме, и в зданиях твоего города, которые строились до тебя, и в родном твоем языке, созданном сотнями поколений, — словом, во всем, что старше тебя. А со смертью ты все это теряешь. И дерево будет цвести без тебя, и река нести свои воды, и холм расти или осыпаться, и машины работать, и люди подниматься к вершинам счастья и знания. Безграничное будущее тебе уже не сделать своим, не сочетаться с грядущим, как сочетался ты с прошлым. Так есть ли выход для смертного человека? Да, выход есть. Думая о смерти, никто не жалеет, что будет лишен возможности поглощать и переваривать пищу, нет, жалеешь о лучшем в себе, чего не станет. А это лучшее ты можешь уберечь от смерти, раздав его людям, которые переживут тебя и в свой черед передадут другим. И вовсе не обязательно быть исключительной личностью, великим творцом, который так явственно, пожалуй слишком явственно, продолжает жить в своих творениях. Нет, запас человеческого в человеке — выродки не в счет! — так велик, что самый заурядный и бесталанный, если только он щедр душой и к верному, доброму делу приложил свои силы, обретет, пусть не шумное, но прочное, бессмертие. Разве Бабичев исчез из мира? Исчезла его сутулая фигура, его некрасивое лицо, но даже голос не исчез, он звучит в наших ушах. А лучшее в нем, его поэтичность и доброта, разве исчезли? Нет, оно нашло другую оболочку. — Мишу Огонькова, который тихо плакал, накрывшись шинелью, плакал, не ведая о том, что полюбившийся ему человек уже стал частицей его самого. Если Бабичев всего лишь за несколько дней смог так глубоко войти в молодую душу Огонькова, сколько же людей очаровал он за всю свою жизнь, скольким раздал для будущего свое сердце! А взять совсем иного человека, Жигалова. Никто о нем не заплачет, если он погибнет. Но разве не останется он жить в наших душах каким-то жгучим, требовательным велением? Мы, кучка случайно собравшихся вместе людей, держим в руках бессмертие друг друга. Окажись среди нас трус или предатель, мы, не сговариваясь, лишим его права на бессмертие. Если же суждено нам всем до последнего погибнуть в бою, если не останется никого, кто бы мог в своем сердце сохранить образ содеянного, то бессмертие наше в самом нашем деле, ибо дело это, как оно ни мало, войдет в состав будущего…
Может, все это звучит очень наивно, мама, но ведь это скорее чувство, чем мысль, и я доверяю этому чувству. Трифонов, внимательно меня слушавший, все время как-то странно покачивал головой. Потом я спросил его: „Что, Трифонов, вы не согласны со мной?“ Он смутился впервые за все время, что я его знаю, и тихо, почти растерянно сказал: „Нет, почему же, оно правильно, товарищ лейтенант, а все-таки смерть-то, она… Очень уж помирать не хочется…“»
— Товарищ лейтенант, а товарищ лейтенант! — послышалось из темноты.
Павлик вздрогнул и очнулся от своих дум. Над ним склонилось белое в свете месяца лицо Трифонова.
— Заснули, товарищ лейтенант? — спросил он.
— Нет, матери письмо писал…
Трифонов обалдело поглядел на Павлика, зыркнул глазами по его коленям, по земле, пытаясь обнаружить какие-нибудь признаки письменности.
Павлик засмеялся:
— Да нет, я в уме писал!..
— Вон оно что! — улыбнулся Трифонов. — От меня поклон передайте!.. — И, переходя на другой тон, сказал: — Товарищ лейтенант, на дороге обнаружена немецкая самоходка, похоже неисправная. Команда на костре кулеш варит, один на часах.