— Оригинально. Но двусмысленно — заметил я — То ли "лечу" от глагола "лечить", то ли от слова "лететь".
— Да, — усмехнулся довольный Степан Степанович — Всё правильно. Оба варианта верны. Ну, рассказывайте. Только не спеша, подробно и с самого рождения.
Он выслушивал меня несколько часов. Иногда задавал наводящие вопросы. Часто, переспрашивая, уточнял детали. Рассмотрел язык. Расспросил про цвет и консистенцию кала. Потом подвёл итоги:
— Ваш случай не такой уж и сложный. Сексом можете заниматься. Но без фанатизма. Работать тоже продолжайте. Но физические нагрузки свести к минимуму. Даже на охоту разрешаю сходить. Только лося на себе не таскать. Раз в неделю обязательно показываться мне. И главное — вам надо немедленно снова заняться рисунком и живописью. Ведь это вам совершенно не противопоказано. Даже совсем наоборот — это, пожалуй, ключевое в нашем лечении. Пока вы соблюдаете всё, что я вам сказал сейчас, будьте спокойны. С вами нечего не случится. А с вами, Фёдор Иванович, как раз наоборот. У нас будет очень серьёзный разговор. Сейчас мы отпустим вашего друга. А вы задержитесь.
Мне предстояли долгие месяцы и даже годы общения с Васильком. Я выпил сотни литров вонючих экзотических отваров. Он загонял мне иглы под ногти и даже в носовую перегородку снизу куда-то очень глубоко. Но с течением времени проявилась положительная, хоть и не быстрая динамика. А у Феди Степан Степанович предположил опухоль мозга, и она подтвердилась.
Федор «сгорел» за считанные месяцы. Даже Степаныч ничего уже не смог сделать. Как-то весной я поехал на пленэр с мольбертом и красками. Место не выбирал. Шкода сама везла меня туда, где в крайний раз мы с ней охотились на глухаря. Ранним апрельским утром, минут через сорок неплотного движения по Московской трассе, я оставил свою машину на автозаправке и отправился пешком по убитой лесовозами дороге. Ни один внедорожник бы здесь не проехал. Только подскользнись и — в колее окажешься по шею. Уже рассвело когда я очутился на заветной опушке.
В какой-то момент я услышал токование глухарей. Это было похоже на чудо. Ведь если бы ружьё было сейчас со мной, то эти черти почуяли бы меня за несколько километров по хрусту случайной ветки под ногой. А сейчас, когда я шёл не соблюдая особой осторожности, они раскричались так, будто меня и вовсе не существует. Браво! Вот бы мне отобразить это волшебство на холсте! Но как? Шишкин попросил друга нарисовать семейку мишек на его картине. А я что, глухаря не нарисую? Нет, не то. Какой зритель при этом услышит тот немузыкальный звук, что знает только бывалый охотник? А с Саврасовым мне всё равно не тягаться. Нарисую гусей, прилетающих с юга. Но потом, в мастерской. Так, чтобы каждый услышал их знакомое гоготанье.
Краски сами ложились чистые, сочные. Изумрудная хвоя сосен. Жёлтый кадмий солнечных бликов. Голубой аквамарин неба — откликом в лужах. Вроде получилось, но словно чего-то не хватает. Ах, да… Вот здесь, где снег подтаял, добавлю мазок серого — будто в память о Федьке.
