Одна из этих невинных историй, ставшая для отца последней, на мой взгляд, в своих деталях неплохо отразила этот хронологический срез жизни в нашем государстве. Начну с того, что в пединституте бывали «дни заочника», когда для удобства студентов преподаватели ездили в райцентры области принимать зачеты и экзамены у «хвостиcтов». Нашего отца почему-то частенько, а может, и не без влияния Нели, звал с собой для компании их очень вальяжный и знающий себе цену партийный вожак, и в день экзаменов им предоставляли общую большую аудиторию, обычно при школах. Когда они приехали на автобусе в Кобеляки (как же моему отцу нравилось это название райцентра, всегда настраивающее его оптимистически!), то первым делом практичный Тарас Иванович, высокий и тогда уже с импозантным весом, своей особой поступью отправился, конечно, на базар, где, как всегда, покупал то, что более выгодно, чем в городе. Сало и яйца – в этих главных объектах торговых поисков партийного секретаря невозможно было сомневаться. Выбрав те, что подешевле, да еще и со вкусом наторговавшись (а это на Украине всегда было искусством), Тарас Иванович сложил их в привезенную с собой большую плетеную корзину, и, по отцовским словам, два «шибко ученых» преподавателя при галстуках отправились представляться директору школы, который, ничуть не удивившись странной ноше и увидев его удостоверение (лектора обкома партии, что ли), тут же залебезил и засуетился, освобождая класс от детей.
Студенток оказалось немного, и экзаменаторы расселись в разных углах помещения. За учительский стол воссел, конечно, главный из них, с корзиной, а на последней (детской?) парте примостился второй, худой и не столь практичный. Еще когда шесть-семь студенток готовились отвечать по билетам историю партии, секретарь занялся своим делом: перераспределил все яйца на одну сторону почетно-настольной корзины и решил их спокойно проверять на свежесть, рассматривая каждое на свет. Папа думал, что это занятие он бросит, когда начнутся ответы. Но нет. Отвечающая робко жалась и жалко лепетала о съезде индустриализации, снова и снова повторяя «звит (отчет) товарыша Сталина», заискивающе и преданно ловила взгляд Тараса Ивановича и наконец совсем застопорила: «Такым чином, такым чином, на чотырнадцятом зйизди, на чотырнадцятом зйизди, який видбувся… в роци… в роци…» В эту минуту Зевс-педагог как раз рассматривал яйцо, прищурив один глаз и закрыв другой, и важно комментировал: «Цикаво, цикаво… так у якому роци видбувся цэй зйизд?» («Интересно, интересно… так в каком году состоялся этот съезд?»). Несказанно обрадованная его манипуляциями, студентка мгновенно развернулась на 180 градусов, увидела подсказку подружки на пальцах и, вооруженная этой датой, гордо выпрямилась и уже дерзко ждала его испытующий взгляд. Но тут Зевс громко и от души крякнул: «От чортова баба!!!» и, очень расстроенный, отложил яйцо на стол. Потом он быстро разделался с неузнаваемо оживленной девушкой и обратился к остальным: «Та шо цэ вы, дивчата: чи вы жыви, чи вы мэртви? А ну швыдче, швыдче!» («Да что это вы, девчата: живые вы или мертвые? А ну быстрее, быстрее!»). Пока папа опрашивал двух своих первокурсниц по введению в языкознание, он успел расписаться в шести зачетках и отложить почти столько же забракованных яиц с возмущенными воплями «От змия!», «От стэрво!», «От падлюка!» («Вот змея!», «Вот стерва!», «Вот подлая!»), ничуть не стесняясь ни девушек, ни коллеги. Когда же после их ухода он, встав и поставив корзину на стул, разгибал подуставшую спину, одно из беспризорных яиц передумало лежать на пустом столе смирно и растревожило своих собратьев. В общем, все это рухнуло на пол, и тут же по накаленному солнцем классу разнесся их жуткий сероводородный аромат. Студентки его уже не чуяли, быстро и радостно исчезнув, но тут, к облегчению Тараса Ивановича, появился знакомый немолодой директор со своей лебезящей улыбкой, который жаждал личного общения, и отцу стало трудно определить, от чего его затошнило и вынесло за дверь: от тухлых ли яиц или от пресмыкающегося, который услужливо суетился вокруг фигуры «патрона», обтирая его туфли своим платком (!).
Разумеется, замечательная девочка Неля ничем не напоминала своего отца, может, действительно пошла в маму, и в данном случае это росло уже совсем другое поколение, и нередко росло из далеко не благовонной почвы… А может быть, здесь и диалектическое отрицание отрицания?
Возвращаясь же к моим фортепианным занятиям и достижениям, назову только ту программу, которую запомнила на выходе из детской музыкальной школы: это был этюд Мошковского «Осенью», соната Гайдна № 12, прелюдия и трехголосная фуга Баха № 2 и, если не ошибаюсь, «Элегия» Лысенко (№ 3).
