Сейчас не могу вспомнить определенно, были ли у нас какие-то испытания по теоретическим дисциплинам при выпуске из детской музыкальной школы. Они у меня в памяти слились с какими-то экзаменами в вечернем музыкальном училище, куда меня сразу же перевели или зачислили без вступительных испытаний. Эти занятия я помню гораздо лучше. Особенно любила музыкальную литературу. Еще бы не любить, если каждая лекция об отечественных или зарубежных композиторах-классиках тогда обязательно сопровождалась иллюстрирующей игрой концертмейстера на рояле, иногда инструментальными дуэтами и трио самих учащихся. Раза три, к нашему восторгу, у нас играли и приглашенные ансамбли музыкантов филармонии.
Играли нам не просто так: надо было запоминать и потом узнавать основные, самые известные темы из опер, симфоний, больших фортепианных форм. Это теперь можно двинуть мышкой компьютера и получить почти любую музыку. Тогда же это было огромной проблемой, тем более в провинциальной Полтаве. Нередко мы обступали концертмейстера (она восхищала всех нас своим умением играть с листа), чтобы просить повторить еще и еще. Дома меня часто походя «натаскивали» мама и тетя Мара, знающие великое множество арий и с удовольствием мурлыкающие их по заказу. Бабушка, кажется, считала все это несерьезным и поверхностным, у нее всегда была забота – не упустить послушать вживе, даже в нашем городском саду на Первомайском, где на открытой сцене нередко гастролировали оперные труппы (смутно, но помню свои впечатления от опер «Запорожец за Дунаем» Гулака-Артемовского и «Тоска» Дж. Пуччини).
Но все равно я думаю, что для возбуждения инструментального «аппетита» мне было крайне полезно иметь ориентиры в мире музыки и заранее узнавать классику вроде таких шедевров Бетховена, как «Патетическая соната» или «Лунная соната», задолго до того, как к ним научилась прикасаться, причем именно для того, чтобы знать, к чему тянуться. А если даже и не прикасаться, то как же обделен ребенок, который в XXI веке не получил возможности услышать, прочувствовать и запомнить, к примеру, знаменитую тему судьбы из Пятой симфонии Бетховена!
И вообще к старости мне кажется, что лишать детей музыкального образования негуманно, хотя хорошо понимаю, что владеть инструментом все же не обязательно.
Что же касается музыкальной жизни в нашей стране конца 40-х – начала 50-х годов, то мое восприятие ее в это время для меня во многом, как ни странно, шло и от отца. Это он обратил мое внимание на постановление Политбюро ЦК ВКП(б) на этот счет и по-своему его прокомментировал. Дело в том, что в начале 1948 года газета «Правда» опубликовала постановление об опере Вано Мурадели «Великая дружба», где осуждался формализм в музыке на примере этой оперы. Оказывается, в ней по сюжету в борьбе с русскими им противостояли грузины и осетины, а не чеченцы и ингуши, как это было, по словам постановления, в 1918–1920 годах. Если сюжет осудили как «антиисторичный», то музыку к нему – как «непонятную народу». В «антинародном художественном направлении» музыки тогда обвинили и А. Хачатуряна, и самых известных тогда и талантливых композиторов Дмитрия Шостаковича, Сергея Прокофьева, Виссариона Шебалина и др., а все музыкальное руководство сняли со своих постов. Из папиных же тогдашних комментариев я совершенно четко поняла, что «непонятным народу» был не только «формализм» в музыке, но и само постановление.
Так, незабываем еще один отцовский рассказ о государственном экзамене по украинской литературе все на том же заочном отделении, на этот раз в самой нарядной и торжественной аудитории Полтавского педагогического института, где папа тоже восседал за столом как член государственной комиссии.
На этот раз напротив сидела не молодая девушка, а вполне зрелых лет учительница, которая очень свободно, громко и убежденно излагала свой ответ на экзаменационный вопрос «Останни постановы Политбюро про мыстэцтво» («Последние постановления Политбюро об искусстве»).
Бойко расправившись с постановлением о журналах «Звезда» и «Ленинград», умело цитируя доклад Жданова и его убойные характеристики сатирика Зощенко и поэтессы Ахматовой, она перешла к партийному руководству в музыке. Именно здесь она «блеснула» тем, что знала связь оперы Мурадели с городом Сталино (ныне Донецком, где прошла премьера, но она не поняла этого, хотя что-то и слышала от преподавателя) и далее стала с большим пафосом критиковать героев оперы как своих земляков, противостоящих Комиссару, посланцу от Ленина (в сюжете его прообразом был Орджоникидзе). Комиссия слушала выпускницу благосклонно, но под конец несколько озадаченно. И тут ответственный за подготовку студентов «выкладач украïньскоï литэратуры» («преподаватель украинской литературы») осторожно поинтересовался: «Пробачьтэ, але що цэ такэ, по-вашому, опэра?» – «Як що? Цэ така
