Как только взошло солнце, один из наших мужчин отправился в лес, чтобы пристрелить несколько голубей, порхающих на опушке. Спустя какое-то время послышался выстрел, но никто не обратил внимания. Вскоре прибежал один из туземецев, мертвенно-бледный и в состоянии сильного возбуждения. Он попытался нам что-то объяснить, но Абайтары не было рядом, и перевести его слова было некому. Со стороны леса, однако, слышались громкие крики, которые становились все ближе. И вскоре появился тот, кто кричал. Он бегом пересек огород, держа в левой руке свое правое предплечье, откуда свисала изуродованная конечность: он оперся на свое ружье, и оно выстрелило. Мы с Луишем пытались сообразить, как ему помочь. Три пальца и ладонь были почти раздроблены, казалось, ампутации не избежать. Но у нас не хватало смелости провести эту операцию и навсегда оставить калекой нашего спутника, которого мы наняли вместе с его братом в маленькой деревушке в окрестностях Куябы. Мы несли ответственность за этого молодого парня, и были привязаны к нему: он был по-крестьянски надежен и умен. Он занимался вьючными животными, и его работа требовала ловкости рук при укладке и креплении грузов на спины мулов и быков – ампутация была для него равносильна гибели. Преодолевая страх, мы решили хоть как-то вправить ему пальцы, сделать повязку из того, что было под рукой, и отправиться в обратный путь. Как только мы вернемся в поселение, Луис отвезет раненого в Урупу, к нашему врачу. Если туземцы согласятся на этот план, я останусь с ними на берегу реки в ожидании галиота, который вернется за мной через две недели (нужно было три дня, чтобы спуститься по реке, и около недели, чтобы подняться по ней). Напуганные случившимся и тем, что это может повлиять на наши дружеские отношения, индейцы приняли мое предложение. И не дожидаясь, пока они закончат свои приготовления, мы вернулись в лес.
Путешествие было подобно кошмару и почти не оставило воспоминаний. Раненый был не в себе на всем протяжении пути, идя с такой скоростью, что мы не могли угнаться за ним. Он шел во главе, обогнав даже проводника, не испытывая ни малейших сомнений в выбранном проходе, который навсегда исчезал за нашими спинами. Заставить его уснуть ночью мы могли только с помощью снотворного. К счастью, он был непривычен к лекарствам, и они действовали быстро. Когда мы достигли поселения, после полудня следующего дня, выяснилось, что в его ране завелись черви, что и было причиной невыносимой боли. Но когда, через три дня, он был доверен врачу, тот сделал заключение, что рука была спасена от гангрены, потому что черви съели разлагающиеся ткани. Необходимости в ампутации не было, и череда маленьких хирургических вмешательств, которые длились около месяца и при осуществлении которых Веллар использовал все свое мастерство вивисектора и энтомолога, вернула работоспособность руке Эмидио. Прибыв в Мадейру в декабре, я его, уже выздоравливающего, отправил самолетом в Куябу, чтобы сберечь силы. Вернувшись в эти края в январе, чтобы встретить там основную часть моей группы, я навестил его родителей и выслушал их гневные упреки в свой адрес. Конечно, не из-за страданий их сына (для жизни сертана это был вполне обычный случай), а из-за того, что мне хватило жестокости оторвать его от земли и поднять в воздух – они видели в этом дьявольское испытание и не представляли, как можно подвергнуть ему христианина.
Теперь у меня была новая семья: вождь Таперахи и четыре его жены – Марубаи, самая из старшая из всех; ее дочь от первого брака Кунхатсин; Такваме и совсем юная, разбитая параличом Ианопамоко. В этой полигамной семье было еще пять детей: двое мальчиков – Камини и Пвереза, одному – пятнадцать, другому – семнадцать, и трое маленьких девочек – Паераи, Топекеа и Купекахи.
Также с ними жил помощник Таперахи, Потьен, примерно двадцати лет от роду, он был сыном Марубаи от предыдущего брака, одна пожилая женщина Виракару, двое ее молодых сыновей Таквари и Карамуа. Таквари был холост, а Карамуа женился на своей едва достигшей «брачного возраста» племяннице по имени Пенхана. И, наконец, в семью был принят их юный кузен Валера, тоже страдающий параличом.
В отличие от намбиквара, тупи-кавахиб не скрывают своих имен, более того, как отмечает один из исследователей XVI века, все они имеют определенное значение. «Подобно тому, как мы придумываем клички животным, – пишет Лери, – индейцы в качестве имени для ребенка использует названия хорошо знакомых явлений окружающей действительности: Саригуа – четвероногое животное, Аринян – курица, Арабутан – бразильское дерево, Пиндо – высокая трава и так далее».
Почти всегда индейцы сами объясняли мне значение своего имени: Таперахи – маленькая птичка с черно-белым оперением, Кунхатсин – белокожая женщина, Такваме и Таквари – происходят от названия одного из сортов бамбука takwara, Потьен – пресноводная креветка, Виракару – кожный клещ (по-португальски «bicho de pé»), Карамуа – растение, Валера – тоже один из сортов бамбука.
