Словом, когда пришли они, книга “Хитроумный Идальго Дон Кихот Ламанчский” забыто лежала у дверей, на подставке старого зеркала в коридоре. Я не скажу, что все произошло врасплох, но сказать, что мы – папа, мама и тем более я – к этому были готовы, тоже не возьмусь. Это, как болезнь и смерть, – всегда неожиданно, всегда не вовремя, всегда страшно. Прополка шла по всей стране. По Москве она шла особенно ударно, и, конечно, тихо по углам об этом шептались и, как курицы-несушки на насесте, сдвигаясь, заполняя опустевшее место, надеялись, что уж кого-кого, а меня-то не возьмут в отруб и в ощип – не за что – обыкновенная несушка с телом, истощившимся от старательного труда. Есть птицы покрупнее и пожирнее.
Сейчас почти все, пусть и не все, но известно, как они брали, и я повторяться не буду. Моих родителей брали, видимо, уже в ту пору, когда разгул карающего меча был широкий, размашистый, и они уже ничего не стеснялись, никого не боялись и даже не особенно таились, понимая, что страх и время уже работают на них и честно работает на них сплоченный вокруг них передовой трудящийся народ. Обладающий новой, высокой сознательностью и моралью, он не подведет их в справедливом, очистительном деле.
И он их не подвел. Часть народа, и немалая, в сопровождении конвоя и собак брела покорным табуном на бойни, другая часть тайком вздыхала, плакала или улюлюкала на митингах, проклинала, подталкивала в спины, свистела и плевала вослед страдальцам посредством радио, газет и просто так, от избытка чувств и голодной слюны.
Вместе с деловитыми, спокойно свое дело исполняющими последователями железного Феликса в квартире нашей появилась парочка – он и она. Молодые еще, но в себе уже уверенные. Он – младший лейтенант в новенькой шинели и в нарядном картузе военного училища, этакий блекленький паренек с голубенькими глазами и окающим говорком. Мне еще запомнились ямочки на его пухленьких, горящих от внутреннего возбуждения щечках. Она постарше его, чернявая, вся какая-то правильно-прямая и лицом тощая. Она все чокала. “А это чо, Васечка?” – спрашивала, и Вася словоохотливо пояснял: “А это, Нюсечка, трюмо”, “А это, Нюсечка, унитаз называется”. – “А по чо он голубой?” – “Так ведь интеллигенция же, Нюсечка, затаившиеся буржуи, Нюсечка”. – “А бильбаотека-то! Бильбаотека-то! Неужто они все книги прочитали, Васечка?” – “А чего ж им еще было делать, книжки читали да вредили, да контрреволюционные разговоры вели, Нюсечка”.
Я как-то так поглощенно загляделась на этих, деловито по нашей квартире шныряющих людей, так их заслушалась, что и не заметила, как осталась одна. Стою, оттесненная в коридоре, к вешалке, и мне уж нигде нет места.
Тихо вдруг стало и пусто-пусто! Только те, двое, все шныряют, шныряют и удивляются умиленно: “Нюсечка – Васечка, Васечка – Нюсечка…”
Нюсечка и обнаружила меня в коридоре: “А ты чо тут делаешь, девочка?” Я стою и лепечу ей, жду, мол. “Чо ждешь-то?” – “Да когда вы уйдете, чтоб прибраться…” – “Васечка, Васечка! – взвеселилась Нюсечка. – Ты послушай! Послушай! Вот умора! Она ждет, когда мы уйдем. Во, глупая! Во, дурная…”
Васечка, уже без шинели, в распоясанной гимнастерке со сверкающими значками “Ворошиловского стрелка”, МОПРа, ГТО, ПВХО и отдельно краснеющим на груди, над кармашком, комсомольским значком, больно ткнул в мою грудь коротеньким пальцем и нравоучительно проокал: “Запомни, дорогая, – мы здесь навсегда селимса. Мы отсудова никуда и никогда не уйдем. А ты… Где твое пальтецо-то? Одевай-ко пальтецо-то и ступай, ступай себе…” – “Куда?” – “А это уж не наше дело, не наша забота…”
И я надела пальтецо, шапочку вязаную надела, рукавички. Нюсечка следила, чтоб я ничего лишнего не взяла. Помню, остановилась я у дверей – страшно одной идти неизвестно куда, к кому и зачем. И вдруг увидела “Дон Кихота”. Я взяла книгу, прижала к груди и спросила: “Можно мне? Можно, я возьму эту книгу?” Нюсечка выхватила у меня книгу, послюнявила палец, полистала, фыркнула: “Срамотишша-то какая! – и, шевеля губами, прочла: «Дорогой Леночке, доброй девочке в день ангела книгу о самом добром человеке!» Ладно уж, – милостиво разрешила Нюсечка. – Мы тожа добрыя! Бери!” – и несильно, однако настойчиво вытолкала меня за дверь.
На дворе все еще было темно, и остаток ночи я просидела на лестнице. Утром отправилась в школу. Директор школы куда-то звонил насчет меня. В тот же день меня оформили и увезли в специальный детприемник.
Дальше все не очень интересно.
