Он куда-то ушёл размашистым шагом, а Элихио, войдя во вкус, энергично махал метлой. Тишина, сумрак, свежий морозный воздух и скрип снега успокаивали его нервы, а печальные мысли сами бежали от него. Кроме того, он не просто гостил в доме лорда Дитмара, но и делал что-то полезное. Он сделал вывод: физическая работа — весьма неплохое лекарство от тоски.
Вернулся Йорн со второй метлой и присоединился к Элихио. Сначала они работали молча, потом Элихио обратился к Йорну:
— А можно тебя спросить о твоём ребёнке?
— Гм, значит, господа вам рассказали? — проговорил Йорн. — Впрочем, вы и сами вчера всё видели. Да, Серино — мой сыночек… Если бы не господин Джим, не видать бы мне его больше никогда.
— А как получилось, что он у тебя родился? Разве вам на Мантубе разрешают заводить детей?
Широкими движениями разметая снег, Йорн ответил:
— Нет, это не положено… Как получилось? Один сотрудник центра по имени Юэн сказал: «Тебе понравится». И правда понравилось. Я же тогда не знал, что от этого дети бывают, да отказать сотруднику центра не мог. Вскоре я начал себя неважно чувствовать. Сначала не обращал внимания, старался скрыть, потому что нам нельзя болеть… Сразу выкинут.
— Как это — выкинут? — удивился Элихио.
— Так, — сказал Йорн спокойно, не переставая мести. — Забраковывают, и потом уже хорошего места не получишь… В общем, когда всё раскрылось, аборт делать было уже поздно. Сам удивляюсь, как меня тогда не забраковали… Ребёночка мне не отдали, сразу забрали в приют. На моём здоровье это не сказалось, и поэтому меня не стали браковать. Юэна уволили… Навещать моего сыночка мне всё-таки позволяли, хотя и редко. А потом пришло распределение на работу — к милорду Дитмару садовником. Я просил, чтоб мне позволили взять Серино с собой, но мне не позволили. Сказали, что, во-первых, с маленьким ребёнком меня не возьмут, а во-вторых, мне нужно будет работать, а не воспитывать детей… Серино остался в приюте, а я приехал сюда. Оказалось, что у господина Джима тоже маленький сынишка… И они с милордом Дитмаром забрали моего Серино из приюта.
— А ничего, что он живёт не с тобой, а у них в доме? — спросил Элихио. — Ведь тебе, наверно, хотелось бы самому воспитывать его, кормить, укладывать спать и так далее?
Йорн улыбнулся.
— Может, и хотелось бы, только тогда мне стало бы некогда работать. Разве я не понимаю, что господин Джим с милордом Дитмаром и так сделали для меня великое добро? Они привезли моего сыночка сюда, и я могу видеться с ним каждый день. А в доме ему лучше, там за ним сам господин Джим приглядывает. Видели, какие у него ручки? Самое то с малютками возиться. А теперь взгляните на мои клешни. — Йорн показал свои большие, сильные, грубоватые рабочие руки. — Разве такими можно управиться с маленьким ребёночком? Нет, в доме ему хорошо. Там он и всегда сытый, и в тепле, и под присмотром. А я могу целый день работать и не беспокоиться, что он проголодался или замёрз, или у него болит животик, или что там ещё у детишек бывает.
— А ты не боишься, что твой сын вырастет и откажется от тебя? — спросил Элихио.
Йорн нахмурился.
— То есть, как это — откажется?
— Ну… Раз господа уже сделали одно добро, забрав твоего малыша из приюта, может статься, что они захотят сделать и ещё одно, — пояснил Элихио. — Поскольку они считаются его опекунами, то они запросто могут дать Серино и воспитание, и образование. И если у него кто-нибудь однажды спросит, кто его родители, не случится ли так, что он назовёт не тебя, а милорда Дитмара и господина Джима?
Йорн глубоко задумался, даже немного замедлил движения метлой. Между его бровей пролегла складка, он поскрёб затылок, а потом его взгляд снова прояснился.
— Может быть, я и хотел бы, чтобы мой сыночек вышел в люди, — сказал он. — Я был бы очень за него рад и горд. Господа могут дать ему то, чего не могу дать я, так что же в этом плохого? Если бы он стал не садовником, не автомехаником или водителем, а, скажем… — Йорн задумался, наморщив лоб, — скажем, адвокатом! Или доктором, или… или каким-нибудь профессором! Я бы стал очень им гордиться. Конечно, если он станет важным человеком, ему будет неудобно называть своего настоящего отца, разве я не понимаю? Может быть, людям будет лучше и не знать, что отец у него — садовник. Если для него так будет лучше, пусть он станет сыном милорда Дитмара и господина Джима, а я готов величать его «ваша светлость» и стоять перед ним навытяжку. Но кем бы он ни стал, я всё равно буду любить его и гордиться им — вот здесь. — И Йорн показал на своё сердце.
Сказав всё это, Йорн продолжил спокойно и методично мести дорожку, а Элихио надолго умолк, осмысливая сказанное им. Этот парень с детскими глазами, который досконально знал только свою профессию, а в остальной жизни должен был смыслить не больше трёхлетнего ребёнка, каковым он, по сути, и являлся, — этот парень был мудрее и великодушнее многих высокообразованных лордов. По крайней мере, так показалось Элихио. И он проникся к Йорну глубоким уважением. А Йорн вдруг сказал:
