Ринельгер плюхнулся в кресло, повернулся к камину. Пустота — всё, что сейчас он испытывал. Веммен был единственным, кого он мог назвать другом. Кассия села перед ним, положила голову на колени.
— Рин, я с тобой, — сказала она. — Ты можешь выговориться… поверь, полегчает.
— Я никогда тебя не спрашивал, — протянул он. — Было ли у тебя такое?
— Помню маму, — произнесла Кассия и посмотрела в его серые глаза. — Она была адептом огня. Практиковалась на берегу Ледяного моря со сложным заклинанием. Одна неверная часть в формуле, и огонь стал ей темницей. Она сгорела заживо. Я увидела только обугленные кости, когда мортусы проводили службу.
— Я сожалею, — выдавил Ринельгер, сполз с кресла и обнял её.
Их объятия не продлились долго. В дверь снова постучали.
— Госпожа Керенар! Пришла депеша с эмиссаром от Леди Ветер! Ваше имя в списке.
***
Ринельгер проснулся. Он лежал, распластавшись на холодной скамье, в полном одиночестве, завёрнутый в собственный плащ. Вармас всё так же отчётливо виднелся на фоне алой пелены, славшей на уставшую землю снежные хлопья. Ринельгер слабо пошевелился, прикидывая, сколько сейчас времени.
Он не смог подняться сразу: Вирра забрала часть его жизненной энергии — плата за ночь наслаждения с суккубом. Она была мастерицей, Ринельгер никогда не получал такого удовольствия, даже с Кассией.
Последняя мысль заставила Ринельгера опустить взгляд, будто он был девкой, которую только что отымел какой-нибудь грязный, но первый на всю деревню крестьянин. У всех ли тех счастливчиков, что провели ночь с суккубами, возникал этот стыд или иное глубокое страдание, раскаяние, что больше такого не повторится? Ринельгер выдохнул — он, кажется, назвал Вирру именем Кассии. Дух напомнила о ней, вырвала из памяти бледнеющий облик и швырнула ему в лицо. Ринельгер не мог представить себе портрет чародейки, не мог вспомнить её выразительные черты, взгляд её голубых глаз — только образ, тлеющий, словно слабый огонёк на углях бушевавшего костра.
День, когда в Анхаел пришла весть о поражении Ветер в Верховье, стал для Ринельгера чёрной страницей истории. Амилиас освободил его от практик, и чародей ушёл в себя. Никогда он не был душой компании и не имел способности заводить новых знакомых, а потому каждый, кто оказался в кругу, был ценен, и в особенности Кассия. Век Слёз — от первого дня, когда вся Ригальтерия оплакивала жертв Некроса, до последнего, истекая в битве за Рунайро — стал ударом для каждого цинмарца вместе и в отдельности.
Дым от трубки и благовоний в те страшные месяцы рисовал Кассию и только её: светловолосой, с голубыми глазами аристократки, сорвиголовой, полностью противоположной её внешнему облику — и видел её Ринельгер в лице каждой чародейки Анхаела. Он возжелал смерти. Себе и всему Святому Воинству. Сильное, но такое быстро догорающее чувство. Его захлестнула апатия, а вслед разочарование в самой жизни, и месть ушла за кулисы. Вместе с Ринельгером во мрак погружался весь мир.
Чародей застегнул мантию — в порыве страсти он срывал её, не боясь повредить шнурки, но, к счастью, в Анхаеле мастера знали своё дело. Чего не скажешь о тунике — Вирра порвала её на груди когтями. «Хорошо хоть погода давно далеко не тёплая», — язвительно подумал Ринельгер, заправляя её, прежде чем захлопнуться мантией. Чародей поднялся, поправился, сжал серп на поясе правой рукой и посмотрел на небеса — он надеялся успеть к рассвету, покончить со всем и вернуться к Сенетре и отряду в Ветмах до конца недели.
Теневал находился в половине версты от Эстифала — из деревни город видно не было, его скрывала тёмная вуаль, но по мере приближения тьма нехотя открывала очертания его стен, крыш домов и храмов. Чёрными контурами они, как и другие цинмарские города, в смирении застыли в ожидании беспощадного молота времени, когда, покинутые, они разрушатся окончательно. Перед стенами раскинулись мёртвые пустоши, когда-то бывшие плодоносными полями: вся Нижняя Норзрина была усеяна обширными фермерскими угодьями — благодатный край под сенью священных рощ Маредорийского леса. Ныне все плоды здешней земли мертворождённые, а просторы ввергают в неописуемое уныние и вызывают у путника лишь одно желание — поскорее сбежать отсюда подальше.
Во мраке Ринельгер увидел очертания ворот — заставленные баррикадными линиями, они покосились, треугольная крыша обрушилась, похоронив смотровую площадку. Чародея окружила вуаль, он выбросил с руки чары, знание от которой передал ему Орин, пусть даже не догадываясь об этом. Город погружён в тишину. Повсюду, у покосившихся и кое-как заделанных домов, в хаотичном порядке натыканы бесполезные обереги, не несущие в себе ни крупицы Мощи, дороги, утопающие в грязи, много мусора — и всё равно Теневал казался пустыней, ибо от горожан не осталось даже трупов, даже пятен крови. Ринельгер не знал, как они погибли, но был не готов к тому, что борьба, если она, конечно, была не оставит никаких следов.
