Гробовщик покрутил в руках серебряный кулон, украдкой глянул в сторону Сумеречного леса и спрятал его в кутке. Ширен вылил остывший чай из кружки и наполнил её горячей порцией, удобно расположившись на стуле в ожидании старого друга.
***
Ринельгер вздрогнул, просыпаясь. Холодная и влажная выдалась ночка, а сон, как всегда тревожный и обрывочный, совершенно не прибавил сил. Чародей повозился с поясом, достал флягу и жадно приложился к горлышку. Пока он спал, дождь, к счастью, так и не пошёл — вокруг ночлега под камнем, напоминающим коготь гигантского зверя, земля оставалась сухой. Как выразился бы Ринельгер, аномально сухой.
Чародей покрутил в руках маску, проверив застёжки на ней — перед сном пришлось сильно заморочиться, чтобы прикрепить полоски кожи к оплавленным краям — и надел её. Маска поможет скрыть лицо, создаст зловещую тайну, отпугнёт некоторых, а иных привлечёт. Впервые Ринельгер путешествовал так долго в одиночку, и оттого мерзкий и склизкий страх поигрывал струнами глубоко в сердце и впивался когтями в горло, до сих пор не отступив после башни и встречи со спиритом. Страх тормозил, порою становилось тяжело дышать, но непонятный беззвучный зов гнал Ринельгера в Теневал, навстречу Алормо и Лицедею.
Путь к поселению с достаточно мрачным для центральных провинций империи названием пролегал после рейских пустошей через Дегановы Рубцы — плоскогорье, названное ещё семьсот лет назад в честь второго дракона Мощи. Местность, иссечённая низкими горными хребтами, мелкими речками и глухими топями, вселяла куда большее уныние, чем разорённые берега Реи. Темнее, злее и скрытнее речных пустошей, Дегановы Рубцы хранили молчание, от торчащих острыми пиками холмов исходила ненависть, в низинах и расщелинах прятались обезумевшие от Хаоса звери. Ринельгер в который раз взвешивал свои шансы пройти через плоскогорье — не раз Родина давала понять, насколько теперь её бескрайние просторы стали враждебны ко всякому страннику. На востоке раскинулись пустоши и руины провинции Панремма, в них, по рассказам беженцев, творилось невообразимое бесчинство, демонстрировавшее истинное лицо Хаоса: огонь столпами вырывался из земли, тропы, ранее известные, исчезали и перепутывались. В тех местах царил разгул опасной нечисти, а большое количество охотников за головами не гнушались любой добычи. Запад же продолжал играть в бессмысленную войну за власть над выжженной землёй.
Через Рубцы был переброшен тракт, выстроенный ещё два столетия назад по приказу Капитула. В силу непредсказуемой, но всегда суровой местности, дорогу надлежало постоянно содержать в благопристойном виде. В наступивший час анархии, когда попирались абсолютно все законы цивилизации и даже природы, все забыли про тракт и предпочитали о нём не вспоминать — такое отношение, точнее его отсутствие, ярко выражалось в разбитой плитке дороги, местами обвалившейся, особенно на склонах и поворотах.
На очередном таком месте Ринельгер выдохнул с яростью и рухнул на колени. Рука снова сорвала с пояса флягу, чародей ощупал её — глотков осталось не больше десяти, от силы двадцати, а конца проклятым Рубцам не было видно. Он сплюнул, оставил флягу и поднял голову в дурацкой надежде увидеть знак от богов, что отвернулись от этого мира.
Алые небеса неспешно гнали кучные облака, а чёрный солнечный диск, оставив всякую попытку прорваться через кровавую пелену, застыл среди этого меланхоличного действа, став, пожалуй, неплохим дополнением к удручающей картине, отражающей весь этот ужас разложения мира.
— Проклятье, — сухими губами произнёс Ринельгер, медленно поднимаясь. — Нужно идти дальше, — подбадривал он себя. — Я иду к тебе, Лицедей…
Битва со спиритом не прошла бесследно: пусть призрак и уничтожен, но он продолжал являться во снах и снова пронзать грязной окровавленной иглой Ардиру, безумно шелестя обрывками фраз, когда-либо услышанных чародеем, меняя тембр голоса, накладывая друг на друга и словно пропуская эхом через горн.
Воспоминания Зериона продолжали всплывать в голове Ринельгера: пожары, пожирающие бескрайние лесные массивы, окровавленные штандарты, вхождение паладина в Кредохарт. И имя Лицедей — оно вгрызалось в разум, словно гвоздь, вгоняемый тяжёлым молотом чувства вины и долга.
Спирит оставил довольно стойкий отпечаток, до сих пор из Ринельгера будто вытягивали жизненную энергию, выжимая, словно мокрую тряпку. Хоть такое состояние за последние годы случалось довольно часто, в этот раз оно оказалось непривычно тяжёлым.
