В настоящие дни, всё же Эстифал был населён только наполовину; брошенные дома, разрушаемые временем, угрюмо торчали по краям, а жилая часть, по общей цинмарской практике Тёмного Века, обнесена деревянным частоколом. В отличие от Кеинлога, в покинутой цивилизацией части поселения было пусто: там не жили ни отчаянные беженцы, ни чудовища — во всяком случае, Ринельгер никого не почувствовал и не увидел.
Ополчение, стоявшее на страже Эстифала, не задавало вопросов, только хмуро и с какой-то сочувствующей печалью встретило остатки отряда, отбывшего днём двадцатью бойцами, а вернувшегося с еле живыми четырьмя.
Поселение уже проснулось, жители занимались бытом, почти не обращая внимания на прибывших охотников на демонов. Кто-то шептался, а кто-то крикнул, что будет сегодня пить за погибель чудовища из Дегановых Рубцов. Никто из группы никак на это не реагировал, они смертельно устали, а горечь потерь затмевала радость от победы.
Алормо попросил у хозяина гостиницы освободить лишние комнаты, оставив каждому по одной — благо, ночлежка была большой, да и странников и лишённых жилья эстифальцев — мало. Перед сном Ринельгер осмотрел Эссу — её состояние заметно ухудшилось, но думать об этом у чародея сил уже не оставалось. Он выдал лучнице успокаивающее зелье с примесью наркотических трав, чтобы она смогла уснуть, и ушёл в свои покои.
Ринельгер проспал весь день, и это был самый здоровый его сон за всю жизнь: никаких картин он не увидел, лишь тьма, когда сомкнул глаза. Проснувшись, первым делом чародей открыл свой дневник, чтобы записать всё самое важное, что случилось за прошедшую ночь, и подвести итоги.
— Кровь Орина передала мне его знания, — заключил он, наблюдая за своим отражением в грязном окне. — И кровь Зериона… м-да, мне нужно было сказать это… признаться.
Огненные заклинания и молнии — никогда Ринельгер не углублялся в их познании, но, после смерти Зериона, адепта этих чар, пламя стало даваться ему так, будто он провёл десятки лет за его изучением. Кровь говорила, кровь несла знание, каким обладал её носитель.
Кровавые чары — одна из древнейших ветвей магии, и её адепты применяли их только в лечебных целях. Главное правило кровавого чародея — остановить потерю жизненной энергии в крови, восполнить её и закрыть прореху, то есть рану. Познавать кровь, использовать её в качестве контроля над живым существом или убивать, воздействуя на неё — преступление против жизни, против воли богов.
Амилиас твердил Ринельгеру и Кассии, что воздействовать на кровь, пытаться ею управлять невозможно, как и водой, что это может убить чародея, и только тот, кто обладал непомерной силой воли, имел тонкое чувство Мощи, мог совладать с чужеродной энергией. Ринельгер считал, что наставник просто не смог убедить учеников божьим гневом, а потому придумал такую чушь. Но каждый раз, при соприкосновении с чужой кровью, Ринельгер терял рассудок, его выворачивало наизнанку. А теперь — ничего… кроме блага. Блага ли?
Ринельгер открыл страницы, посвящённые эликсиру, сделал пометку и принялся извлекать важные компоненты из челюсти убитого им сагнитропа. За неимением многих инструментов, чародей пользовался магией, вкладывая перетёртые травы и корни в колбу. Ринельгер открыл нижний кармашек сумки, извлекая флакон с кровью Сенетры.
— Посмотрим, — чародей задержал дыхание, вливая вязкую жидкость в кашицу. — Пусть получится… Лерон и Залас.
Ринельгер бросил в колбу кусочки желез из челюсти сагнитропа, пальцем зажёг огонёк на руке и, не моргая, наблюдал, как закипала смесь. Он опасался взрыва, ведь она разорвалась бы в его руке, расплескавшись на столе — чародей ждал этого, расслабив руку, державшую колбу. Зелье нагрелось, тихо хлопнуло и выпустило облако сизого дыма. Ринельгер выдохнул, перелил варево во флакон и плотно закрыл крышечкой.
— Прекрасно, — протянул он, всматриваясь в тёмное-красное зелье, переливающееся в сосуде. — Только вряд ли это поможет Сенетре…
Лёгкое разочарование сменилось раздражением. Чародей закинул флакон в сумку и откинулся на спинку кровати. В лучше случае с тем, кто выпьет это зелье, ничего не случится, в худшем…
Ринельгер собрал несколько флаконов, моток бинтов и в полной задумчивости перешёл в комнату Эссы. Привитый в Анхаеле профессиональный долг лекаря он считал одним из лучших проявлений характера, а потому не мог оставить раненую лучницу справляться с недугом самостоятельно. Когда Ринельгер зашёл, всё ещё перебирая факты в голове, в душную комнату, Эсса ещё спала, отвернувшись к стене.
Чародей разложил приготовления на столике, бесцеремонно сдёрнул шерстяной плащ с голого тела, пустив светлячок, и перевернул лицом к потолку. Он внимательно осмотрел её мертвенно бледную кожу, выступившие синие вены по всему телу и размотал повязку, наложенную им в Дегановых Рубцах. Рана ужасно смердила и загноилась: гной вперемешку с несвернувшейся кровью тонкой струйкой полился на соломенную койку.
