Едва Кристиан захлопнул дверцу экипажа и стукнул тростью по крыше, карета покатила по запруженной каретами улице. Фон Ремберг занял место напротив девушки, и его взор строгий и внимательный остановился на ее лице, как будто пытался проникнуть насквозь в существо Славы. Они оба молчали, наверное, четверть часа, то и дело изучая острыми пронзительными взорами друг друга. Когда же напряжение в воздухе стало невыносимым, Слава обратила на мужа взгляд и решила завести разговор.
— Вы удовлетворены, сударь? — выдохнула настороженно она, видя недовольство, написанное на лице мужа.
Кристиан прищурился и произнес:
— Что ж, сударыня, полгода вы были предоставлены сами себе. Я хочу знать, чем вы занимались все это время, пока меня не было. А также о ваших отношениях с господином Одинцовым во всех подробностях.
Слава напряглась. Он будто допрашивал ее. Эти фразы инквизитора и повелительный ледяной тон заставили ее сильнее побледнеть. Это было просто неслыханно! Тогда, в октябре, он уехал без объяснений на долгие полгода. И за это время не написал ни единого письма. А нынче, свалившись как снег на голову он требовал от нее объяснений!
— Господин фон Ремберг, вы верно заметили, полгода вас не интересовало мое существование. Посему я не вижу причин, отчего сейчас оно должно вас волновать. Так же, как и мои отношения с Иваном Семеновичем, — холодным тоном заявила она в ответ.
Кристиан поджал губы. И вновь попытался прочитать ее мысли. Но у него ничего не получилось. Он нахмурился и угрожающе процедил:
— Вы моя жена, и я имею право знать.
Слава упорно молчала, не собираясь отвечать на его вопросы, так как была крайне возмущена его поведением. Мало того что он почти силой заставил ее уйти с царской ассамблеи, на которой ей надо было обсудить вопросы с господином Дмитриевым, так он еще и обвинял ее в каких-то неведомых грехах.
Кристиан отчетливо понял, что начал разговор чересчур вызывающе и повелительно. Оттого сейчас Слава сидела перед ним с недовольным и надменным лицом, видимо, более не желая говорить. Опять фон Ремберг отметил, что девица все же имеет характер, и его властные инквизиторские речи вовсе не испугали ее. К тому же она явно показывала, что не будет беспрекословно подчиняться, как делала это раньше. И, похоже, виной тому было его долгое отсутствие, за время которого она взрастила в своем сердце обиду на него.
В данный миг ее взор был предостерегающе холоден. И этот взгляд его молоденькой жены Кристиану не нравился. Все-таки он отчетливо помнил, как она умела смотреть — нежно и влюбленно. И он хотел, чтобы Слава теперь смотрела на него именно так, как раньше. Отмечая эти изменения в ней, фон Ремберг осознал, что той осенью обошелся с ней гнусно и жестоко. И это сейчас принесло свои плоды — ее отчуждение. Даже сегодня на ассамблее он подлил масла в огонь и оскорбил ее. И в настоящее время она была более чем обижена на него и, естественно, не жаждала отвечать на вопросы.
Он лихорадочно размышлял, как исправить ситуацию, и пытался найти в ее золотистом взоре хотя бы намек на прежнее расположение к нему. Однако ее чудный взгляд выражал лишь непокорство. И молодой человек ощутил, что хочет сказать ей нечто приятное и примирительное. Глаза Кристиана вдруг потеплели, и он проникновенно спросил:
— Отчего вы совсем не боитесь меня?
Его вопрос вновь озадачил Славу, и она вымолвила:
— А я должна?
Фон Ремберг кивнул и, не спуская с ее лица напряженного взора, тихо добавил:
— Наверное. Но мне бы не хотелось этого.
Его взгляд вновь изменился и стал разгораться сильнее. Фон Ремберг вдруг отметил, что ее модное изумрудное платье, изысканное и кокетливое, подчеркивало ее грациозность и природную удивительную красоту и невероятно шло ей. Светлые золотые волосы, собранные в прическу, красиво обрамляли тонкое, округлое лицо. А ее глаза, манящие, лучистые, с поволокой и темно-коричневыми пушистыми ресницами, помимо воли приковывали к себе взгляд. И Кристиан уже в который раз за этот вечер отметил, что даже не подозревал, насколько его юная жена завораживающе красива. Отчего-то у него возникло сильное непонятное желание приблизиться к ней и лучше рассмотреть ее золотые глаза, а еще более прикоснуться пальцами к бархатному нежному лицу. Ощущение какой-то интимности, притягательности и очарования от ее вида и близости завладело молодым человеком, и он вдруг проникновенно произнес:
— Странно, но отчего-то мне кажется, что я совершенно не знаю вас…
Слава опешила, потому что никогда еще не слышала, чтобы фон Ремберг говорил с ней подобным ласковым тоном. Она не понимала, что за игру он затеял с ней. Но прекрасно знала, что более не позволит ему управлять ею и уж тем более не поддастся на его чары, так как это могло причинить такую же сильную боль, как и много месяцев назад.
