Ночной сон был настолько реален, что Анна не сразу поняла, что она уже не спит. Сон был явно непростой. С кем же она любилась всю ночь? Чьи руки ласкали ее? Савелий, ее Савелушка… НО КАК? И тут она вспомнила, что посчитала Савелия умершим. Анне сразу же стало не по себе. Сердце застучало чаще, отдаваясь в висках боем маленьких барабанчиков. Голова закружилась. Ноги похолодели, а на лбу появилась испарина. Нет, нет… с чего она взяла, что он умер? Он жив, жив конечно. Болен, да, но жив. А если нет? Тогда кто? Кто был с ней? Кто любил ее этой ночью? Анна ахнула. Страшная догадка пришла ей в голову. Огненный змей! Это был он. Принял образ Савелия и любился с ней всю ночь. Анна знала, что такое бывает. Вслух, понятно, о таком стараются не говорить, но она сама видела одержимых этим чудищем. Змей этот, всегда принимал образ или возлюбленного, или покойного мужа вдовицы. Девки, а чаще всего вдовы, таяли просто на глазах, замученные любовью ночного демона. И ни отчитки, ни отговоры, ничего не помогало.
Как не помогли Маринке мельничихе. Баба та пару лет назад похоронила мужа. Несмотря на то, что вдова, многие мужики ее сватали. Но она всем от ворот поворот давала. Дородная, цветущая Маринка легко управлялась с хозяйством, работниками и делами. А потом раз — и занемогла. Анна помнила ее. Ей было лет восемь, когда она увязалась с дядькиными холопами, которые поехали забирать муку с мельницы. Обоз приехал, а никто не встречает. Зерно, как привезли, так и в мешках осталось. Зашли в дом. Анна вместе со всеми тогда зашла. Барчонке никто перечить не стал. Да и не до нее было, чуяли люди недоброе. В избе, за входной дверью, за каждой ставней на окне — ножи да серпы воткнуты. Весь пол полынью сухой завален, и кресты угольные на стенах начертаны. И у печи мельничиха лежит. Мертвая. Только сразу и не признали ее — так исхудала да высохла. А бабы тут же давай шептаться, что вот, не убереглась-то несчастная от мужа покойника. Мол, это он, Огневиком, к ней через трубу залетал, там, где железа заговоренного не было. И болтали так спокойно, будто труп перед ними не лежал. А Анна глянула только раз один в темное окно шестка. И почудилось ей, что кто-то есть внутри печи. Затаился от людей, спрятался и смотрит на нее из-за загнетки. Анна даже вскрикнуть не успела, просто молча сомлела на месте. Бабы заохали-закудахтали и так притомную отвезли домой. По дороге отошла, но как приехали, так и слегла почти на месяц. Встать не могла, просто лежала в кровати, словно вытянул тот взгляд из нее все силы.
Воспоминание всколыхнуло Анну. Она вскочила с кровати. Даже не обратила внимания на разорванную рубаху, которая лежала у самых ног. Просто перешагнула через нее. Не одеваясь, заспешила к кадке с водой, стоящей в углу. Быстрее. Сполоснуть лицо, смыть ночное наваждение. У кадки на полочке всегда стояли оплывшие свечные огарки. Анна и не помнила, что палили свечи ночью. Хотя… Она любила их мерцающий теплый свет и запах. Запах. Анна остановилась. В комнате пахло не так, как обычно. В воздухе витал терпкий, немного сладковатый запах. С чуть заметной нотой сырости и тлена. Это был тот самый запах, что был вчера от Савелия. Тот запах, который так напугал ее ночью.
Она же знала этот запах. Ноги подкосились, и Анна медленно опустилась на пол. В детстве, когда они с подружками ходили по грибы, Анна набрела в лесу на маленькую покосившуюся избушку. Она только заглянула внутрь — и чуть не умерла со страху. Внутри лежал свернувшийся калачиком высохший труп старика, в давно истлевшей одежде. Запах. Он пах точно так же, как Савелий. Смертью и тленом. Как тогда Анна не умерла на месте от испуга, она и сама не поняла. Бежала, куда глаза глядят, пока случайно не наткнулась на своих подружек. Они, конечно, ей не поверили. Но потом Анна слышала, как отец говорил матери о древнем народе, о чуди, которая когда-то жила в этих краях, и о могиле их волхва, которую он видел в лесу.
И вот теперь снова этот запах. Ноги стали ватными. Но Анна собралась с силами, поднялась с пола и сделала один шаг к кадке. Хотела зачерпнуть воды, чтобы освежить лицо, но остановилась. Из серого, чуть подрагивающего зеркала водной глади на нее смотрело знакомое и в то же время чужое лицо. Волосы были растрепаны и спутаны. Черты как-то обострились, стали резче. Но Анне так даже больше понравилось. Вот только глаза… Они как будто чуть запали внутрь, темнотой глубоких кругов-омутов.
Анна провела по лицу рукой. Опустила ее ниже, на грудь, потом на шею. Ойкнула. Придвинулась ближе к кадке. На шее, около пульсирующей вены, были две красные язвочки. С темными, почти черными пятнышками посередине. Анна отступила на шаг — и как подкошенная рухнула на пол.
