Не свет ни заря, Анна бросилась в церковь. Растолкала кучера, приказала отвезти в Покровскую церковь, что стояла на окраине села. В этот утренний час в маленькой деревянной церкви прихожан почти не было. Пара беременных молодух, десяток старух, пара стариков и зевающая детвора. Мужики и бабы все были на утреннем покосе. Пока роса — лезвие косы легко скользило по блестящей на лучах восходящего солнца траве. Через узкие оконца внутрь церкви проникал мягкий, бледный свет, окрашивая деревянные стены в теплые золотистые тона. Анна встала с левой стороны, у самого входа. В воздухе витал знакомый с детства запах свечей и легкий аромат ладана от кадила, которое неспешно раскачивалось в руках священника. Сизый дым поднимался вверх, растворяясь под потолком. С потрескавшихся от старости стен на Анну смотрели старые закопченные иконы. На их потемневших ликах отражались отблески пламени свечей. От этого взгляды выведенных краской глаз казались теплыми и живыми.
Анна стояла в полумраке, вдыхая этот запах. Она закрыла глаза, и ее сознание уносилось в воспоминания. Когда-то, маленькой девочкой, она приходила сюда вместе с матерью, и эти запахи казались ей чем-то волшебным, таинственным. Теплый, спокойный свет свечей, мягкий треск фитилей, величественные лики на иконах — все это было таким же, как и тогда. Голос священника был таким же, как и в ее детстве. Ровный, спокойный, наполненный умиротворением. Он лился по церкви, касаясь каждого пришедшего в святую обитель. Успокаивал, проникая в самые глубины души. Анна слушала его, снова почувствовала себя той маленькой девочкой, для которой церковь была волшебным местом, где она обретала покой и умиротворение.
Запахи, тени и свет, голоса и воспоминания — все слилось в один поток, где прошлое и настоящее встретились. Анна стояла, как тогда много лет назад, и на какое-то время душа ее снова оказалась в том же теплом и знакомом мире. На душе неожиданно потеплело. Это ощущение было поначалу почти незаметным, словно мягкое, едва уловимое прикосновение. Словно луч света пробился сквозь ее внутреннюю тьму. Оно согревало ее изнутри, осторожно разливаясь по груди. С каждой секундой тепло становилось все сильнее, будто оживляя давно угасшие чувства.
Оно шло дальше, струясь по ее телу, как река, разливаясь в руках, пока, наконец, не достигло плеча — того места, где находились ранки, сделанные Савелием. Внезапный жгучий огонь словно обжег ее изнутри. Ранки, которые давно казались затянувшимися, внезапно ожили, вспыхнув невыносимой болью. Она схватилась за плечо, пытаясь загнать эту боль обратно, не дать ей вырваться наружу. Но все напрасно. Боль становилась лишь сильнее, обжигая, словно раскаленное железо.
Анна почувствовала, как ее разум затуманивается. Мир вокруг нее начал расплываться. Рана на плече пылала, вытягивая из нее все силы. Боль была такой острой и жгучей, что каждый вздох давался с трудом, а глаза наполнились слезами. Она уже не могла справиться с этой мукой и застонала. Голос священника оборвался, все лица, стоящих в храме, повернулись в ее сторону. Ноги сами понесли Анну к выходу. Она выбежала из церкви, словно спасаясь от невидимого пламени, сжигающего ее изнутри. Холодный воздух снаружи резко ударил ей в лицо, но это не принесло облегчения. Плечо по-прежнему горело, оставляя ее в плену невыносимой боли. Она охнула. Бог отказался от нее! От этой мысли внутри у Анны что-то оборвалось. Голова закружилась, ноги подкосились, и она упала прямо на покрытую утренней росой траву.
Телега, подпрыгивая и отчаянно скрипя на кочках, медленно ехала по давно не езженой лесной дороге. Возница, рано поседевший мужик лет сорока, давно уже слез с облучка и вел лошадь в поводу. Только детское тело, завернутое в драный саван, перекатывалось по грязной соломе от одного борта телеги до другого.
— Бай да бай,
Поскорее помирай!
Помри поскорее!
Буде хоронить веселее.
С села повезем,
Да святых запоем,
Захороним, загребем,
Да с могилы прочь уйдем.
Мужик шел, мерно переставляя ноги. Старый еловник был все ближе и ближе. Верхушки вековых елей уже маячили над березовым карьком. На душе было пакостно и тревожно. Все внутри него отчаянно не хотело приближаться к заброшенному в лесной глуши потаенному кладбищу.
— Спи, вороти —
Мне недосуг!
Сегодня усни,
А завтра помри!
На погост повезут,
Вечну память пропоют,
К сырой земле предадут.
Лошадь встала. Мужик дернул поводья. Даже скотина, и та не хотела приближаться к поляне. А она вот уже. Заросшие, расплывшиеся холмики терялись среди травы и небольших елок. Кресты, если и были, давно сгнили. Уже никто не помнил и названия деревни, которая здесь когда-то была. Пока там жили люди — и кресты ставили. А как деревни не стало, так стали просто зарывать нехороших покойников. Самоубийц, некрещеных… Да и лихие люди повадились туда своих жертв прикапывать. Мужик тяжело вздохнул.
— Бай, бай да люли!
Хошь сегодня помри.
Хоть сегодня умри.
Бай, бай да люли!
Завтра мороз,
Снесут на погост,
Мы поплачем, повоем —
В могилу зароем.
