Ее слова потрясли меня. Ну конечно, история Перелы должна быть всем хорошо известна! Тип, которого я припечатал, возможно, единственный был готов пренебречь этим фактом.
— Прости меня…
И тут я увидел, что она смеется.
— Да я лучше умру в навозной куче, чем выйду замуж таким образом! — воскликнула она. — Если бы могла ударить его сама, я бы непременно сделала это.
Я начал смеяться вместе с ней.
— Удивляюсь, что ты этого не сделала.
— Как хорошо! — сказала она. — Я так давно не смеялась.
Она схватила меня за руку.
— Пойдем пособираем ягоды.
— В это время года?
— Пойдем со мной.
— А дядя? — спросил я. — Как мы его оставим?
— Бальдассаре был моим верным товарищем все последние недели. Я ему абсолютно доверяю. — Она подтолкнула меня к боковой калитке, которая вела на лужайку, — Давай же, Маттео, пойдем.
И она крепче стиснула мою руку.
— Бежим!
Мы бежали, бежали, бежали до тех пор, пока Элизабетта не устала.
— В боку закололо, — задыхаясь, проговорила она.
Я обернулся и взглянул на нее. И мне захотелось ее поцеловать. Не потому, что она была Элизабеттой, а потому, что она была женщиной, была красива и вся разрумянилась, потому, что у меня вскипела кровь, и потому, что было лето и было тепло, и потому, что…
Я схватил ее за запястье и потащил за собой. Мы побежали дальше, вперед и вперед.
И добрались до реки, до того места, где могучая ива склонялась над водой. Мы нырнули под нее, в прохладу зеленого шатра, и упали на траву, еле переводя дыхание.
Мы лежали и тяжело дышали. И вдруг, сам не знаю почему, на глаза у меня навернулись слезы. Я закрыл лицо рукой и несколько минут пытался успокоиться. А потом повернулся на бок и посмотрел на Элизабетту.
А она спала!
Спала как младенец. И была похожа на своего маленького братишку, малютку Дарио, который тоже спал вот так, закинув ручки за голову.
Во Флоренции и в Милане я видел много, очень много картин, изображавших разных женщин — дам с опущенным взором, обнаженных натурщиц, простых крестьянских девушек и куртизанок. Все разнообразие женственности — от богинь до девственниц, — и притом запечатленное лучшими художниками эпохи. Но ничто не может сравниться с реальностью близости спящей девушки — настоящей, живой женщины, с тенями ресниц, со слабым, чуть розоватым румянцем на щеках, с чуть приоткрытыми губами. Я долго не мог оторвать глаз от Элизабетты, а потом пошел на берег, уселся и опустил пальцы в воду.
Когда мы вернулись, Бальдассаре был во дворе. Он помогал Паоло слезть с лошади. Оказавшись на земле, Паоло двинулся к нам, шатаясь и спотыкаясь.
— Брат! — заорал он, широко раскинув руки.
— Паоло! — Я протянул руку, чтобы поддержать его.
Он поглядел на меня.
— Маттео, брат мой! — сказал он.
Глаза его были похожи на горящие угольки.
— У меня был и другой брат. Он умер.
— Знаю, — мягко ответил я.
— Я убил его.
— Нет, ты его не убивал.
— Нет, убил. Их всех убила моя трусость.
— Нет, Паоло! — упрекнула его Элизабетта. — Никто не мог помешать тому, что произошло в Переле.
— Я мог помочь.
— Нет! — настаивала она. — Никто ничего не мог бы сделать, чтобы спасти нас.
— Но я оказался трусом, — не унимался он. — Я должен был хотя бы попытаться.
Элизабетта покачала головой, но больше не произнесла ни слова. Она только взглянула на Бальдассаре. Тот шагнул вперед и, подставив плечо, повел Паоло к дому, чтобы уложить в постель. По тому, как Элизабетта и Бальдассаре без лишних слов понимали друг друга, я заключил, что Бальдассаре уже не раз помогал Элизабетте в таких случаях и что Паоло частенько возвращается домой не в самом лучшем виде.
Когда я уже хотел садиться на коня и ехать назад в Павию, Паоло вырвался из рук Бальдассаре и снова направился ко мне. Он приблизил лицо вплотную к моему, и его глаза полыхнули странным огнем.
— Скоро! — сказал он удивительно трезвым голосом. — Скоро настанет мое время, и я отомщу!
Я вернулся в Павию тем же путем, каким приехал.
По всем большим дорогам, которые вели на север, шли войска: впереди колонна пехотинцев, за ней — вереница обозов.
Замечая издалека такую колонну, я поворачивал лошадь на запад от дороги и объезжал колонну полями. По мере приближения к Павии все чаще мимо меня проносились гонцы, обычно одетые во французскую форму. Уже у самых стен города я наткнулся на небольшой отряд наемников, вольно расположившихся на привал. Лошади их паслись неподалеку.
Увидев меня, кондотьеры вскочили на ноги, а их капитан, на вид грубоватый и мрачный человек, начал разглядывать и меня, и мою лошадь. Он махнул мне рукой, подзывая.
— Эй, ты! Сюда! — заорал он, поднял винный кубок, инкрустированный драгоценными камнями, и показал мне. — Смотри, какие богатства тебя ждут, если поедешь с нами! Золото! Бабы! Жизнь, полная приключений! Что еще нужно доброму молодцу вроде тебя да еще с таким отличным конем?
— Давай быстрей к нам!
Я коротко поздоровался и покачал головой. Радуясь тому, что впереди уже маячат городские башни, я пришпорил коня.
