— «Настал день, когда в городе уже не осталось детей. Ни единого ребенка, за исключением одной девочки. Ею была принцесса Клеодолинда, дочь короля и королевы. Король и королева лили горючие слезы, провожая дочь на верную гибель. Но в тот самый момент, когда дракон уже вылез из болота, чтобы съесть принцессу, откуда ни возьмись появился рыцарь на коне, в сверкающих, как солнце, доспехах. Это был святой Георгий. Человек, обладавший силой десятерых. Между тем король и королева смотрели со стены замка, как дракон приближается к их дочери».
Я остановился, чтобы взглянуть на иллюстрацию в тексте. На картинке были изображены несчастные, отчаявшиеся король и королева на стене замка. Я подумал: а каково это — иметь родителей, которые так переживают за твою судьбу?
— «Как стрела подлетел святой Георгий на своем коне, спешился и отвязал принцессу Клеодолинду. Встав между ней и драконом, он выхватил из ножен свой разящий меч и со всего маху ударил дракона. Он нанес дракону много ударов, но у того была крепкая чешуя, которая выдер… выдер…
— … выдерживала, — помог мне писец.
— … выдерживала все удары, — продолжил я чтение. — Тогда святой Георгий снова вскочил на коня. Он поднял копье и, прицелившись, вонзил копье в то место под крылом дракона, где не было чешуи. И тогда дракон упал замертво к его ногам. Принцесса и город были спасены».
Я закончил читать и перевел дыхание.
Писец взял у меня книгу.
Я ожидал похвалы. Но вместо этого он сказал:
— Мало толку в чтении, если ты не умеешь писать.
— Многие не умеют писать.
— Они глупцы.
— Почему это?
— А ты подумай! Умение читать, конечно, может сослужить тебе хорошую службу. Но если тебе понадобится вести какое-то дело, заключить соглашение или подписать какую-нибудь важную бумагу, гораздо лучше самому уметь писать.
— Ведь если ты попросишь кого-нибудь написать за тебя письмо, а человек этот окажется бесчестным, мошенником, смысл письма может быть искажен. А если вдруг ты захочешь сочинить рассказ, стихотворение или песню? Как другой человек может перенести на бумагу твои мысли или мечты?
Поначалу он не доверял мне свои драгоценные чернила и бумагу.
— Я поищу на берегу, найду тебе кусок коры, — сказал он. — Сможешь писать на коре палочкой, макая ее в сажу и воду.
Так я и поступил, поначалу опасливо и неуверенно. Ночью при свете свечи я учился писать мелом на доске, которую купил мне Фелипе. Писец был строгим учителем и не принимал ничего, что нельзя было бы назвать совершенным. Мне приходилось писать одну и ту же букву по нескольку десятков раз, прежде чем он оказывался доволен. И наконец настал день, когда он усадил меня, вручил мне перо и сказал, что сейчас я напишу первое слово в своей жизни.
И тогда вдруг со мной что-то произошло.
Как мать чувствует первое шевеление ребенка в своем чреве, так и я вдруг почувствовал, что буквы перестали быть для меня враждебными и непослушными. Я мог теперь ими управлять — головой и рукой.
И я стал писать — так, как он учил меня.
Длинный изгиб начальной буквы с характерным перышком наверху, круглые животики гласных, а посередине — буквы-близнецы, подчеркивающие твердость звука.
Вместе. Ну вот. Как будто этим буквам было положено соединиться именно таким образом.
Я взглянул на страницу.
И слово поразило меня — ясное и чистое, как звук колокола в зимнее утро.
Маттео.
Донна Лиза ждала ребенка.
Случилось то, чего, по мнению врачей, уже не могло быть.
Потеряв ребенка более двух лет назад, она и сама была уверена, что у нее больше не будет детей. Об этом она шепотом и сказала хозяину, когда мы стояли в холодной комнате у столика, на котором лежал трупик ее дочери.
В ту ночь я вытащил из хозяйской сумки маленькую огневую коробку и с помощью кремня зажег несколько угольков, для того чтобы растопить принесенный с собою воск. Он положил маленькие кусочки ткани на слегка приоткрытые веки и губы, а потом с помощью шпателя наложил теплый воск на личико девочки. Когда воск застыл, он снял маску и, завернув в солому, спрятал у себя под плащом. Потом он попросил няню Зиту позвать хозяйку.
И только тогда донна Лиза позволила своему горю вырваться наружу. Мы поспешили в холодную тьму и долго еще слышали за спиной ее рыдания.
Вот и теперь она не хотела никому говорить о новой беременности, пока дитя в утробе достаточно не окрепнет.
Я думал, что хозяин перестанет ее писать, однако, наоборот, работа над портретом стала его любимым занятием. Он еще чаще приходил к ней домой, сначала рано утром, пока дневной свет не становился слишком ярок, а затем ближе к вечеру, когда солнце начинало отбрасывать на двор длинные тени. Порой он вообще не брался за кисть, а только смотрел на картину или подолгу изучал лицо донны Лизы. Множество раз он рисовал на бумаге ее глаза и губы.
