Велко не заставил себя упрашивать. Захлопнул массивные створы входы, громыхнул задвижкой, обернулся на площадку, недоумевая, отчего прекратился звон мечей, и увидел такую картину: Улеб, тяжело дыша, в упор разглядывал единственного противника, который стоял перед ним обезоруженным, без шлема, со сложенными на затылке ладонями, сдавался, значит, на милость победителей.
— Что с тобой?! — Велко различил черневшую на щеке побратима кровь.
— Задели маленько старый рубец. Что нам с этим-то красавцем сотворить?
— Связать! Торопись!
— Подсоби!
Они собрали с оплита ремни, стянули ему руки и затолкали его в погребок. Крышку придавили колодой. Бросились в Орлиное гнездо.
— Сестрица! — призывно воскликнул Улеб, и гулкое эхо забилось под сводами. — Улия! Кровинушка-а-а!
— Где Мария? — Велко разметал оцепеневших слуг, взбегая по лестнице. — Голубка моя!
Озарённый беспокойным пламенем настенных факелов, Твёрдая Рука замер внизу с поднятым напряжённым лицом, заслонив собой выход. Дрожащая тень от него падала на площадку перед дворцом. За спиной его городская звонница времени отбила полночь.
Вот он, долгожданный час. Вот он каким оказался, этот час, вымученный в тяжких думах, чудившийся в мечтах солнечным, светлым, большим, как день Купалы, искрившийся в грёзах, что пронесены через моря и реки, города и веси, сражения и праздники, годы и расстояния.
В глазах у Улеба всё помутилось, торжествующий крик повис на его устах, едва он увидел бесчувственную сестру на руках счастливого Велко, который сбегал по мраморным ступеням, бережно и нежно прижимая к груди драгоценную свою ношу.
Улеб сразу узнал её милые черты, хотя и была она в чужеземной жёлтой, как золотистая паутина, длиннополой хламиде, уже не такой тонкостанной, как прежде, не с косой-красой, а с распущенными волосами, что колыхались льняным потоком, доставая едва ли не до самого пола и застилая её бледное лицо, ещё хранившее следы недавнего сна.
Быть может, происходящее воспринималось ею как продолжающееся сновидение, кто знает. Онемевшая, изумлённая, цепко обхватив шею Велко, вскинув ресницы и полуоткрыв алый рот, словно сдерживая дыхание, она глядела на Улеба, как на внезапно и ярко вспыхнувший свет, точно не могла поверить, что этот стоявший у подножия лестницы мужественный витязь и есть её младшенький братец, незабвенный, любимый, много раз уже ею оплаканный.
А он подхватил её из рук смеющегося булгарина, закружил, как былинку ветер, сам трепетал сорвавшимся с ветки листом, уговаривал дрожащим голосом:
— Слёзы утри, никогда не прольёшь их отныне, родная, никогда…
— Явь ли это? — шептала и плакала.
Велко крикнул:
— Скорее отсюда!
Калокирова челядь застонала, дескать, что с нею будет, когда воротится хозяин поутру и обнаружит такую пропажу. Но никто не осмелился заступить дорогу беглецам.
Беспрепятственно и поспешно оставили наши герои ненавистное логово Калокира, предварительно заперев хорошенько все большие и малые двери, чтобы ни один из его обитателей не выскользнул наружу и не поднял тревогу в городе.
— Улия, возможно ли освободить остальных наших? Где они, бедолажные? — спрашивал Улеб.
— Давно по миру рассеяны. И Улии больше нет, есть Мария…
В крытом каменном загоне для скаковых лошадей и рабочих буйволов отобрали и оседлали трёх жеребцов и, ведя их на поводу, спустились к саду по песчаной тропинке.
— Куда? Зачем? — ошеломлённо шептала она, но они не слышали её.
До чего всё-таки непостижим и забавен человеческий нрав! И в такую-то минуту Улеб с Велко умудрились затеять свару из-за того, что каждый настаивал, чтобы Улия укуталась именно в его накидку.
— Сама поскачешь или сядешь за спину кому-то из нас?
— Куда? Зачем? — всё шептала, как в забытьи.
— Ох, голубка, мы и в крепости Калокира побывали, да уже не застали тебя. Сколько воды утекло с тех пор! Где только не были. — Велко просто не мог оторвать от неё восхищенного взора, заикался от волнения и от избытка чувств, лихорадочно поглаживая гриву коня.
— А я с Кифой, жёнкой своей, хаживал за тобой к печенегам. Ты же вот где, сестрица. Будет услада Родогощу! — взахлёб вторил Улеб.
— Говорите, говорите, ангелы, век бы слушала вас… — шептала она, словно молитву. — И не снится мне… Как узнали, где я?
— То после, после, — сказал Велко.
— Верно. — Улеб нетерпеливо и осторожно подталкивал её к коню. — Тебя вызволить их дворца — полдела. Впереди ещё битком набитый Адрианов град.
За околицей, сколько хватал глаз, сплошным роем огней протянулись становища византийской армии. Да и улицы переполнены войском. Клокотал, кипел Адрианополь, не город, а судорожный и многоликий сомнамбул. Надо торопиться.
— Не медли, сестрица! Что же ты!
Скользя ладонями по запылённой грубой одежде на груди и руках Улеба, обратив лицо к Велко, она медленно опустилась на колени и, задыхаясь от слёз, заговорила, точно в мольбе и отчаянии. Оба воина отказывались верить ушам своим, не могли постичь чудовищный смысл её слов. А голос её, поначалу чуть слышный, становился всё твёрже и твёрже.
