— Окрещена и повенчана, я жду дитя. Не оставлю мужа моего, не преступлю клятвы, не оскверню святого креста. Идите с богом, вечно буду молиться за вас.
— Улия! — закричал потрясённый Улеб.
— Мария! — Велко судорожно пытался поднять её с земли.
Сказала она:
— Волею господа нашего Иисуса Христа, я остаюсь. Я жду дитя…
Лёгкий дырявый туман уползал медленно и лениво, нехотя очищал земную впадину с широким и плоским дном. Тихо было внизу, где змеился скудный ручей. Царило безмолвие на обращённых друг к другу склонах двух холмов, на которых застыли в готовности два пришедших на битву воинства.
— Совсем развиднелось, — сказал Святослав. Нетерпеливым жестом призвал паробка, повелел: — Скачи к грекам с толмачом, передайте, что хочу сойтись с главным воеводой их цесаря на поединок перед великой бранью.
В брызгах росы понеслись посыльные через низину, скинув оружие и подняв правые ладони с растопыренными пальцами, и от первого стука конских копыт, разорвавших гнетущую тишину, всколыхнулись, зашевелились, ожили обе внутренние щёки противостоящих холмов, прокатился гул по рядам воинов, тех и этих.
Ещё накануне уведомили Святослава, что Цимисхий внезапно отбыл на Босфор и прихватил с собой верноподданных Склира и Петра подавлять очередное восстание в Азии. В европейской же армии василевс оставил магистра Куркуаса, полководца прославленного.
В самом центре блистательной армии Византии возвышался шатёр, над которым реял гигантский прапор с латинской надписью: «Спаси, господи, люди твоя». Окоченевшие под панцирями от долгого пребывания на свежем воздухе «Люди господа» чертыхались украдкой и поглядывали на священный шатёр, откуда должен был вскоре показаться наместник Божественного, чтобы благословить их на битву.
Куркуас вышел из шатра. Солдаты восторженно заколотили оружием по щитам, попы осеняли их крестами. Ещё раз оглядел полководец ложбину, кивком головы поощрил мензураторов за удачно подобранное место для сражения.
Тут по цепочке и донесли Куркуасу о вызове росского князя. Насупился Куркуас и спросил у свиты:
— Кто из вас готов обнажить меч против первого варвара?
— О, славный! — вскричали в ответ. — В поединках нет искуснее патрикия Калокира!
— Пусть спускается к ручью.
Посыльные Святослава помчались обратно, сообщили ему:
— Княжич, их вождь не хочет с тобой мериться, отрядил просто воеводу.
— Куркуас не из робких, знаю. Стало быть, пренебрёг. Коли так, и от нас сойдёт кто проще.
Князь не успел решить, кого послать, как у его коня, отстранив прочих, оказались Улеб и Велко.
— Позволь мне! — требовал один.
— Нет, мне! — настаивал второй.
— Я не против, — сказал Святослав, — только нужно ли так горячиться?
Тот ромей у ручья лютый ворог мне! — вне себя кричал Улеб. — Я давно ищу с ним встречи! Дозволь, княжич, сделай милость!
— Мне он принёс не меньше лиха! — кипятился Велко. — Обращаюсь к твоей справедливости, господарь!
Но Улеб воскликнул:
— Не ты ли, князь, обещал ещё в Киеве, что исполнишь любое моё желание! Я сдержался тогда, а теперь прошу!
Святослав объявил войску:
— Отдаю своё седло и меч отважному уличу из Радогоща! Признаю его право!
Воля князя — закон. Велко сам заботливо поправил кольчугу на побратиме, сам пристегнул к его поясу новые ножны да помог подогнать ремни-петли щита по его руке, ибо мускулы Улеба были покруче княжеских.
Между тем польщённый динат уже гарцевал в котловине.
Улеб был уже рядом с Калокиром, молвил, обращаясь к нему:
— Приглядись-ка ко мне.
— Заклевали б всех вас вороны!..
— То успеется. Поначалу давай померяемся, вон ведь сколько народу замаялось, ожидаючи поединка. А чтобы придать тебе прыти, скажу: это я и чеканщик из Расы как-то ночью наведались в гнездовище на горе Адрианова града, чтобы отнять у тебя нашу Улию.
— Вы?! Это были вы? Боже милостивый, ты послал мне утешение сегодня!
И, к всеобщему недоумению, Калокир поскакал к своему обозу, чтобы тут же вернуться, саркастически хохоча и размахивая ветхим от времени скомканным женским платьем со славянскими узорами. Он кричал, ворочая головой во все стороны и тыча в Улеба пальцем:
— Знайте все! Это раб! Беглый раб! Червь ничтожный! Он скрывает клеймо на плечах под броней воина! Вот одеяние, подобающее его мечу! — Динат швырнул платье в Улеба. На холме Куркуаса загоготали. На холме Святослава застонали от неслыханного оскорбления. Калокир шипел: — Надень его, надень, антихрист. Берегла его Мария, да выбросила.
— Довольно. — Улеб хоть и потемнел лицом, но не уронил достоинства, молвил сдержанно: — Мы не в кругу арены, а на пороге великой сечи.
— Изрублю на куски! — исступлённо грозился динат. — На мельчайшие крохи! Чтобы вороны исклевали!
Голос Меткого Лучника покрыл общий шум:
— Что медлишь, брат мой! Начинай!
— Это можно, — сказал Твёрдая Рука и ударил коня каблуками.
