Вздрогнул мужичок от неожиданности, обернулся, глядь — рядом самый что ни на есть натуральный немец: длинные волосы ремешком перехвачены, одежонка из кожи заморского зверя крокодила, на бедре меч до пят, кривой рубец через всю щёку и бровь. Икнул мужичок от растерянности да на всякий случай ка-а-ак ахнет чужака пятерней. Рыцарь и отлетел шагов на пять, грохнулся на меже вверх ногами.
— Мы дома! — с трудом очнувшись, радостно закричал Улеб Твёрдая Рука. — Мы на Руси!
Дивно ли, если муж пал на войне?
Умирали так лучшие из предков наших.
Уж я город-то Киев да во полон возьму,
Уж я божьи-ти церкви да всё под дым спущу,
Уж я русских богатырей повышиблю,
Да и князя Владимира в полон возьму.
Неожиданно, с криком, жёсткими крыльями разметав в стороны густые метёлки серебристого ковыля, из-под ног коня взлетел курганник и поднялся в знойное июльское небо. Высоко-высоко, под одиноким, словно застывшим на месте облаком, он закружил в потоке сухого воздуха, разглядывая сверху далёкую землю и людей в блестящих доспехах. Там, на могильном кургане, он только что уступил этим людям недоклёванное, в кровавых перьях горячее тело молодой куропатки.
А вдавленный в землю грузом прожитых веков могильный курган глухо стонал под копытами богатырского коня. Грузно переступая, поднялся серый широкогрудый конь на заросшую вершину кургана и устало тряхнул длинной гривой, роняя белую пену с железных удил.
Всадник привстал в стременах, поднёс к глазам широкую ладонь и повёл взглядом по дикой степи от края и до края. Степь холмилась впереди, широкие и бесшумные волны разнотравья текли по сторонам. Назад обернулся — и за спиной конной русской заставы, насколько хватало глаз, опять же степь, степь. А там, у южного края земли, широкой серебристой рекой марево размывало небосклон. И где-то далеко, за этим маревом, извечный враг Руси — печенежская орда.
Иоанн Торник, василик[46] византийского императора, осторожно подвёл легконогую соловую кобылу к правому стремени всадника и остановился чуть ниже Славича, сотенного русской заставы.
— Дале еду я один, о славный витязь. — Иоанн наклонился в сторону Славича всей своей высокой и худой фигурой в просторном дорожном халате серого цвета.
Славич повернул к Иоанну широкое бородатое лицо. Ни один мускул на нём не дрогнул, когда стал прощаться с византийцем.
— Повеление воеводы Радка я исполнил: проводил тебя за кон[47] земли Русской. — Славич говорил тихо, басом, играя пальцами на рукояти меча. — Долгом же своим почитаю сказать тебе, посол византийский, чтоб остерегался в пути: совсем рядом ходят печенеги. Днями шли гости[48] из южных земель, видели печенежские вежи[49] в четырёх днях хода от реки Рось. Могут повстречаться разбойные скопища.
Иоанн, делая вид, что ему нечего бояться, отмахнулся длиннопалой рукой:
— Печенегам нечем у меня поживиться, разве что малоценной пушной кладью, взятой в Киеве. В убыток нынешним летом торговля была. Кланяйся, витязь, князю Владимиру от меня за хлеб и кров в Киеве, жалею, что не видел князя, другому василику пришлось грамоты оставить. Дела важные позвали в Константинополь. Как улажу их, будущим летом снова поднимусь Днепром с богатыми дарами князю и княгине Анне.
Иоанн ткнул кобылу острым кулаком в потную шею и спустился с кургана на южную сторону.
Вспомнил Иоанн ране не предвиденные и потому спешные сборы в дорогу, и кольнуло под сердцем: столько товаров пришлось отдать киевлянам за полцены! Теребили бороды торговые мужи Киева, глядя, как покатили с Горы Кия груженные до верха возы императорского посла Торника. И гадали меж собой, что же стряслось в Константинополе, если так спешно отъехал, не вручив самолично грамоты князю Киевскому? Прошлым летом не отъехал даже тогда, когда получил весть о смерти старого отца. А ныне… Порешили единодушно, что зреют вновь смутные дела в столице Византии и хитрый василик надеется словить более крупную рыбу в мутной воде дворцовых интриг.
Откуда было им знать, что спешит посол не в Константинополь, а в земли печенежского кагана Тимаря…
Четыре раза выбирали место под ночлег у тихих степных речушек, в зарослях ивняка, и снова в путь, под нещадным солнцем по ковыльному морю, навстречу неизвестности. Иоанн ехал, предаваясь мыслям о том, как всё будет хорошо в его жизни, если замысел брата Харитона свершится. А за исход своего дела он не сомневался: печенежские нравы и отношения князей он изучил за многие годы до тонкости, знает, где и на чём выгоду получить.
