На Sotheby’s продается много работ моего любимейшего Марка Шагала – по несколько картин, эскизов и рисунков в месяц. Я радуюсь каждой счастливой возможности еще раз погрузиться в загадочный мир его персонажей. И в тот день случилась еще одна чудесная встреча – с картиной 1949 года «Цветы в вазе с рисунком в виде плитки» – сирень, влюбленные и странная птица. Как всегда – незабываемая палитра и многослойность смыслов. В декабре этот букет был продан за 843 тысячи евро.
Сам факт того, что при наличии горячего желания и отнюдь не баснословных денег можно стать владельцем рисунка Франсуа Буше или Люсьена Фрейда невероятно волнителен. Вообще, помимо громких продаж мировых шедевров на Sotheby’s, о которых трубят на всех углах, пугая почтенную публику космическими цифрами, цены на большинство лотов абсолютно реальны и адекватны их культурной и исторической ценности.
Как нам рассказали, на торгах многое зависит непосредственно от аукциониста, который должен уметь красиво «раскачать» покупателей. Ну и, конечно, когда в зале одновременно находятся два и более заинтересованных в приобретении лота людей, его стоимость может взлететь далеко за пределы разумного. Увы, азарт соперничества и желание обладать уникальным артефактом – сильный наркотик для многих.
И напротив: в частных продажах, где аукционный дом выступает лишь посредником, торг более приближен к рыночным реалиям, так как и со стороны продавца, и со стороны покупателя выступают эксперты, а консультации оказывают совершенно не заинтересованные финансово искусствоведы аукционного дома. Они лишь определяют аутентичность предмета, временные характеристики, состояние и тому подобные факторы. В результате – продавец и покупатель сходятся на цене, которая устраивает обоих.
Опережая вопросы: нет, я ничего не купил и не уверен, что куплю. Хотя по жизни я коллекционер самых дорогих, действительно бесценных «лотов»: я собираю впечатления. Стараюсь видеть вокруг себя то, что отличает этот день от всех прочих – уже прожитых и еще предстоящих.
Когда я был маленьким, деревья были большими.
Когда я был маленьким, мороженое было вкуснее.
Когда я был маленьким, мы играли в солдатиков, и «наши» всегда побеждали.
Когда я был маленьким, вопросы были конкретными, а ответы – однозначными.
Все знали о загранице, но никто не видел даже границу.
Мир был поделен на две части, мы жили в одной из них и о другой могли только догадываться.
Потом, когда я стал чуть старше, мир вокруг меня разделился на тех, кто читал «Трех мушкетеров», и тех, кто их не читал. В моей половине играли в Д’Артаньяна, Бэкингема, Де Тревиля, Ришелье, Рошфора и Миледи. Во что играли на другой половине, мне было неведомо и ни на йоту не интересно.
Еще через пару лет в нашу жизнь ворвались «Жандарм», «Высокий блондин», «Фантомас», «Невезучие» и «Игрушка».
Наконец мы увидели, пускай пока только на экране, то, о чем читали в книгах и фантазировали в мечтах.
Наши представления о мире расширились настолько, что мы смогли со знанием дела произносить неведомые до тех пор имена: Диор, Шанель, Сен Лоран, Карден, Лапидус…
Сегодня это звучит крамольно, но в относительно недавнем прошлом никто не слышал ни о Дольче с Габбаной, ни о Версаче, ни даже, прости, Господи, об Армани. Хотя бы потому, что Синдикат уже давно был, а их на тот момент просто не было.
На фоне вечных, как тогда казалось, Брежнева и руководителей братских коммунистических партий как же фирменно звучало имя тогдашнего президента Франции – Валерии Жискар Д’Эстен! Практически так же, как Non, Je ne Regrette Rien или Ciao, Bambino, Sorry.
Но затем на одной шестой части суши наступили те суровые времена, когда каждый уважающий себя мужчина вышел кто за мамонтом, а кто за цыпленком. Стало не до юношеских фантазий.
Но свежий ветер пробил-таки железную стену. На фоне «Увидеть Париж и умереть» и «Окно в Париж» мои соотечественники начали планомерно и уверенно осваивать Турцию, Египет, Грецию и Болгарию.
Когда же наступила моя очередь покупать первые в своей жизни билеты, однозначно требующие загранпаспорта и въездной визы, сомнений никаких не было.
Только в Париж!
Париж не любит суеты. Это вам не Лондон с его вечно несущимися, с брауни в одной руке и американо – в другой, жителями.
Париж не терпит медлительности. Это Рим настолько вечен, что может уже никуда не спешить.
