Надо сказать, что воинственная обстановка, которой окружили себя английский и французский посланники, их раззолочёные кареты и ливрейные лакеи в глазах китайцев не имели должного значения. Всё, что не в духе традиции, народом воспринималось, как ложь и пустота. Лучше всего, понял Игнатьев за долгие месяцы своего пребывания в Китае, когда свита государственного сановника и само шествие соответствует давно установившемуся церемониалу, отвечает внутреннему представлению народа об истинном величии, знатности и роскоши.
— Иван Фёдорович, — обратился он к командиру эскадры и сделал знак Баллюзену поторапливаться, — я впереди, вы — за мной.
Лихачёв козырнул и, пригнув голову, забрался в носилки, богато декорированные шёлком. От утреннего солнца и красных драконов их внутренней обивки его белоснежный мундир показался Игнатьеву розовым. Он ещё раз осмотрел процессию, убедился, что все заняли свои места, и сам забрался в паланкин.
— Конвой, марш! — скомандовал Чурилин, и казаки тронули коней.
Над водой канала прокатился скрип колёс и конский топот.
Стоявший в воротах Попов провожал процессию взглядом, передав повод своего скакуна Курихину.
Первыми во главе шествия русского посланника проехали хорунжий Чурилин, довольно сносно знавший монгольский язык, и с ним — по бокам — Шарпанов и Беззубец. Следом — в парадных носилках, с гордо поднятой головой, пронесли Игнатьева. Руки его покоились на эфесе сабли, которую он стоймя держал между колен.
Египетский сфинкс, да и только.
Двойник чужого божества.
По сторонам его носилок прогарцевали Вульф с Татариновым и Баллюзен с Шимковичем.
Игнатьева несли восемь носильщиков под надзором двух старших.
Так носят богдыхана.
"Изучил Николай Павлович китайцев, изучил”, — мысленно похвалил Игнатьева Попов и проводил взглядом носилки с Лихачёвым, старавшимся сохранить мину величия на своём отнюдь не барственном лице. Попову даже показалось, что он ему лукаво подмигнул, а может, просто мошка в глаз попала. Над головой зашелестела листва, и Попов невольно посмотрел на небо: нет, дождя ничто не предвещало.
Замыкал шествие отряд из шести верховых казаков с урядником Стрижеусовым, а за ними ехали остальные четверо казаков, охранявших двенадцать китайских повозок, запряжённых спаренными мулами. В повозках разместилась прислуга с вещами и вторая смена носильщиков.
Лошади под конвоем Попову не понравились, совсем не те, какие были раньше: огненные дончаки, «арабы», — скакуны чистых кровей. Но лучших не достать, всех прибрали к рукам англичане.
Когда последняя повозка скрылась за углом, Курихин вытащил кисет и закурил.
— Слухай, ваше благородие, — обратился он к Попову. — А, можа, ну их к ляду, энтих китаёзов?
— В каком смысле?
— Да, я к тому, што гроши, пошто их возвертать? Бумаги с флагом хватит.
— Антип, — строго погрозил Попов пальцем и глянул на часы. — Наше от нас не уйдёт. Политика!..
— А зря, — ковырнул землю сапогом Курихин и, передав Попову уздечку его рысака, с привычной лихостью взлетел в седло. — Чую, назад пути нет. — Он хитро прищурился и сплюнул.
Попов промолчал. Долг платежом красен.
В пять часов пополудни посольство добралось до Цайцуня. Игнатьев вышел из носилок, осмотрелся. Городок, словно вымер. Слепящее солнце, глухая улочка, да пустые глазницы домов. Тишина и мертвенность покинутых жилищ.
Казаки спешились, носильщики устало поплелись к повозкам в холодок. Ветхий старец в грубой крестьянской одежде, сидевший в тени шелковицы, привстал на колено, опёрся о суковатую палку и с видимым усилием распрямил спину.
— Хао! — сказал он надтреснутым голосом и поплёлся обочь дороги, взбивая пыль своими хилыми чувяками.
— Что он сказал? — поинтересовался Николай, глядя в спину удалявшемуся китайцу.
Татаринов пожал плечами.
— Ничего особенного. Выразил согласие. Одобрил.
— Что одобрил?
— Надо думать, наш приход.
— Ну, что ж, — Игнатьев полез в карман за носовым платком и вытер лицо — оно было мокрым от пота. Дмитрий подал ему флягу с водой, и он сделал несколько глотков. — Будем считать, что наше дело движется и движется неплохо.
Проводив старика взглядом, Николай подумал, что вся просвещённость европейцев не идёт ни в какое сравнение с немногословной мудростью востока. Все эти французы-англичане, кичащиеся своей цивилизованностью, представляют собой жалкий ворох обывательских воззрений, кажутся бродячей труппой циркачей и шарлатанов, чьи безмозглые остроты и замученные трюки не оставляют никаких иллюзий относительно действительного знания вещей у тех, кто с балаганной хвастливостью витийствует о судьбах мира и о смысле жизни. Тысячу раз прав Конфуций, сожалевший не о том, что его не знают люди, а печалившийся оттого, что он людей не знает.
Утолив жажду, Игнатьев попросил Дмитрия полить ему на руки, умылся и подставил лицо полуденному солнцу. Жаркий ветерок приятно щекотал ноздри. Пахло привядшей полынью и мылом: по его примеру стали умываться остальные.
