Через полчаса Татаринов с Баллюзеном подыскали дом для ночлега и проводили к нему членов посольства. Не успели расположиться в нём, как послышался топот копыт, и в переулок — на полном скаку — влетели Попов и Курихин. Резко осадив коней, они спрыгнули на землю и в один голос крикнули:
— Не ждали?
Губы у них обветрились, а сапоги из чёрных стали пегими от пыли.
— Отчего так долго? — спросил Баллюзен, и Попов скороговоркой пояснил, что задержал их конный разъезд англичан.
— Сипаи тупоумные. Упёрлись — хоть стреляй.
— Стрелять не надо, — мимоходом сказал Татаринов. — Привязывайте лошадей, идём обедать.
Тихая гавань Тяньцзиня навсегда осталась за спиной.
Дом, в который прошли Игнатьев с Лихачёвым, представлял собой довольно сносный особняк с пятью комнатами, чудесным разросшимся садом и уютным летним флигелем, стоявшим на отшибе. В комнатах стояла приличная мебель, но занавеси на окнах отсутствовали и вместо кухонной утвари повсюду валялись глиняные и фаянсовые черепки. Этажерки, на которых некогда стояли изящные фарфоровые статуэтки и драгоценные очаровательные безделушки, уже покрылись тонким слоем пыли. Дверные портьеры из накрахмаленного ситца валялись на полу — ими кто-то чистил сапоги. Бумажные свитки с изречениями древних мудрецов едва держались на тех местах, где их когда-то прикрепили.
"Невыносимо, — вслух произнёс Татаринов и близоруко сощурил глаза, вчитываясь в древний текст. — Невыносимо прийти домой и застать жену не в духе. Невыносимо…" — дальше строчка обрывалась.
— Это верно, — услышав окончание фразы, отозвался Лихачёв и осмотрел свой белоснежный китель: не испачкался ли где? — Лично мне невыносимо видеть следы чужой нечистоплотности, насилия и грабежа.
— Война, — проверяя надёжность скрипнувшего стула, сказал Игнатьев и присел к столу. — Располагайтесь, господа.
— А вот ещё, — подобрал с пола листочек со стихами Татаринов и отошёл к окну, в которое заглядывало солнце.
— Да — вздохнул Вульф. — Без любви мы сироты на свете. — Он присел к столу, заложил ногу на ногу и медленно заговорил. — Вполне вероятно, что неизвестный нам поэт, так остро почувствовавший беспризорность людей на земле, сам был сиротой или бедным несчастным крестьянином. Как и все его соседи, деревенские жители, он всю свою жизнь обрабатывал землю, вспахивал, мотыжил, боронил. Убирал урожай, обмолачивал зерно, ухаживал за домашним скотом, заготавливал дрова. Не гнушался готовить пищу и стирать бельё. Утирал пот и жёг в ночи свечу, записывал стихи. На большее не оставалось времени.
— Из колеи деревенской жизни просто так не выбраться, — заметил Лихачёв. — Нужны высокие ходули, да сделать их — потребуются деньги.
— А их у сельских жителей обычно не бывает, — в свою очередь добавил Игнатьев.
— Ваше превосходительство, — услышал он голос хорунжего, — разрешите расседлать коней?
Николай кивнул.
— Глаз не спускайте с обоза.
Не успел хорунжий выйти, как следом вошёл Баллюзен и тотчас попятился: навстречу ему нёс походный самовар Дмитрий Скачков.
— Дозвольте, ваше благородие, — закрыл он собой дверной проём, и капитан посторонился: — Проходи.
Дмитрий вышел на крыльцо и, отыскав глазами Шарпанова, поманил к себе.
— Слышь, Семён, — попросил он, когда тот подошёл. — Насбирай углей, а я курнуть добуду. Закружился.
Шарпанов установил самовар, огладил его медные бока, отгрёб от крыльца мусор, достал из дворового колодца узкую бадеечку воды, хлебнул, попробовал: сойдёт. Выловив из бадьи мокрых кузнечиков, наполнил самовар. Подвернул краник и пошёл искать дрова. Ни дров, ни кизяков, ни мало-мальского угля нигде не оказалось. Зато в сарае обнаружился топор — большой колун на длинном топорище. Им можно было уходить быка и свалить дуб.
Шарпанов осмотрелся и вразвалочку направился к сосне, росшей за флигелем.
— Семён, — окликнул его Стрижеусов. — Кого это ты наладился рубать?
Ужли Антипа?
Казаки, рассёдлывавшие коней, загоготали.
Курихин проследил глазами за дружком. Действительно, чего он с топором?
— Сёмка, ты чиво?
Шарпанов молча указал глазами на сосну: её высокая хвоя была густо обсыпана шишкам.
— А, — лениво протянул Антип и поскрёб затылок. — Шелуши.
Шарпанов подошёл к сосне, плюнул в ладонь и несколько раз, что было силы, ударил обухом по стволу — сверху посыпались шишки. Одна мазнула по плечу, другая угодила в темя.
— Будя, будя, — непонятно кому пригрозил он и стал собирать шишки в тряпку, сдернутую им с плетня. Не обращая внимания на шутки казаков, набил топку самовара и раздул огонь. Затем сел на крыльцо и еле оттёр руки от смолы.
Когда решётка самовара раскраснелась, а вода в медном брюхе забулькала, он деловито кликнул Дмитрия.
— Готов!
Казаки напоили лошадей, сбросили сапоги и, надвинув на глаза фуражки, дрёмно поглядывали на свои босые ноги, лениво подпирая изгородь. Шарпанов подсел к Курихину, притулился спиной к флигелю.
