— Под защиту дворцовых стен и маньчжурской гвардии, — с явным сарказмом в голосе проговорил Татаринов.
— Понятно, — зябко повёл плечами Николай и поинтересовался жизнью Духовной миссии.
— Как там отец Гурий?
— Я его не видел, но со слов прихожан, он полон сил, и единственное, что его смущает — это неусыпная слежка: соглядатаи Су Шуня не дают ему шагу ступить без опеки. И вообще, — подобрал под себя ноги монах, — за всеми членами миссии ведётся пристальное наблюдение.
— Попов в Пекине? — с тревогой в голосе спросил Игнатьев.
— Он чудом избежал ареста. Встречался со своим осведомителем, а тот уже давно был на крючке у жандармерии. В столице все больны шпиономанией. Все следят друг за другом и при первой же возможности пишут пространные доносы.
— Разделяй и властвуй, — усмехнулся Татаринов. — Чем слабее общество, тем вольготнее власти: можно творить всё, что хочешь. Подслушивать, подглядывать, упрятывать в тюрьму, сажать на цепь, третировать и шельмовать.
— А главное, — добавил Игнатьев, — совершенно безнаказанно уничтожать свой собственный народ, казнить подозреваемых в измене без суда и следствия.
— И даже ни в чём не повинных людей, — с болью в сердце сказал монах Бао. — На той улице, где я когда-то бегал маленьким мальчишкой, без вести пропали восемнадцать человек! — Он растопырил пальцы своих рук и потряс ими в ужасе. — Страшно представить — восемнадцать! И у каждого была семья, малолетние дети... чудовищно! — Глаза старика заслезились. — Народ впал в крайнюю нужду. Государственные зернохранилища сожжены и разграблены. Казна разворована.
— И чтобы отвлечь народ от беззаконий и бедствий, — сказал Игнатьев, — захватываются парламентёры.
Монах перестал смотреть на свои пальцы и, зажав их коленями, стал раскачиваться на лавке.
— Господи, очисти мя от тайных, пощади от чуждых!..
Татаринов вздохнул и посмотрел на Игнатьева.
— Оттого бедный человек и не обманывает, что ему нечего скрывать. В отличие от тирании, которая всегда безбожна и дьявольски лжива.
Они заговорили об идеале государственной власти: о просвещённой монархии, как высшей степени проявления подлинной народности, о милосердном управлении людьми, и монах Бао, перестав раскачиваться, поддержал разговор:
— Когда у отвратных уродов рождаются красивые дети, все крутят головами в поисках их истинных отцов.
Игнатьев и Татаринов переглянулись: мудрый старик.
Китаец на свой лад трактовал христианство: человек — саморастущая глина.
— Англичане шкоду чинят, а нам уши намнут, — непонятно к кому обращаясь, проворчал Дмитрий и поставил на стол дымящий самовар. — Адьёты несуразные.
Он расставил чайные приборы, наколол сахар, распечатал пачку английских галет. Горкой насыпал печенье.
— Извольте, значить, сугревайтесь. Чаёк да кофеёк, чтоб это самое и в срок.
— Ешь вода, пей вода, — засмеялся Татаринов. — Вода сильный: мельница крутит…
Монах Бао чинно осенил себя крестным знамением и с благостным выражением лица принял из рук Дмитрия фарфоровую пиалу, расписанную розовыми лилиями.
— Спаси тебя Христос.
Татаринов захрустел галетой.
— О парламентёрах что-нибудь известно?
— Очень мало. Англичан содержат в тюрьме Бэй-со.
— В той, что находится недалеко от Прокурорского приказа?
— Да. В северной стороне разыскной палаты.
— А французы, — шумно прихлебнул Татаринов, — в юго-западной?
— Они в тюрьме Нань-со.
— Попов об этом знает?
— Знает, знает, — подтвердил старик. — Я даже план тюрьмы ему нарисовал: сидел когда-то в ней, хорошо помню.
— План какой тюрьмы? — спросил Игнатьев.
— Бэй-со, — уточнил Бао, — я сидел в Бэй-со. А план другой тюрьмы он раздобыл каким-то путём сам. Очень подвижный человек. Цепкий и умный.
Николай кивнул.
Он сам ценил Попова за его оперативность. Однажды, когда тому понадобилось вести наблюдение за домом Су Шуня издалека, он тотчас соорудил подзорную трубу: склеил несколько плотных листов бумаги, свернул самодельный картон так, как ему было надо, и вставил линзы от очков приобретённых на рынке. Хорошая вышла труба — до сих пор валяется где-то в столе у отца Гурия. Тот иногда на звёзды смотрит, любопытствует.
— Николай Павлович у себя? — услышал он голос Баллюзена и тотчас откликнулся. — Заходите, Лев Фёдорович! Мы чаи гоняем.
— Ваше превосходительство, — козырнул капитан, — прапорщик Шимкович прибежал…
— Что-то случилось?
— Да, нет, — поспешил успокоить его Баллюзен, и пригласил осмотреть дом, в котором находилась военная канцелярия полководца Сэн Вана. — Я думаю, вам это будет интересно.
Игнатьев допил чай и встал из-за стола.
Уже на улице, накинув на себя казачью бурку — дождь к вечеру усилился — он разузнал подробности. Оказывается, прапорщик Шимкович, урядник Стрижеусов и ещё двое казаков отправились "снимать план местности", а заодно поискать помещение для прибывших на джонках наших матросов. Здание школы, где разместились казаки и почётный морской караул под командованием лейтенанта Елизарова, было переполнено. А конвою, ведь, службу нести: надо выспаться, поесть, оружие почистить.
