— И таким образом собьёте спесь с маньчжуров навсегда, — не то подсказывая, не то утверждаясь в собственной мысли, задумчиво произнёс Николай, и ему показалось, что он выразил умонастроение барона Гро: тянуть нельзя и торопиться не хочется, и угадал ход мыслей лорда Эльджина: решение надо принимать самостоятельно, и не прислушиваться к мнению коллеги он не имеет права, как-никак союзники. Три тысячи чертей! Выходит, что? Нужно прислушаться к совету, да только кто же ему даст верный совет? Может, Игнатьев? Он встретился глазами с англичанином. Тот взгляда не отвёл. По-видимому, ждал вопроса.
— Принц И Цин ответил вам на ультиматум?
Барон Гро промямлил: — Отписался.
— Ответил, ответил, — с раздражением махнул рукой лорд Эльджин. — Написал, что маньчжурское правительство не может выдать пленных, так как военные действия не прекращены…
— И что он предлагает?
— Принуждает нас освободить Тяньцзинь и форт Дагу от морских и сухопутных сил.
Барон Гро вздохнул:
— Лишь при выполнении этого требования пленные будут возвращены.
— Естественно, вы возразили.
— Мы написали косоглазым, что лица, захваченные китайцами, находились под белым парламентёрским флагом и потому пленение их незаконно: противоречит международному праву. — Лорд Эльджин умолк.
— Мы дали китайцам три дня, — продолжил барон Гро, — мы прямо заявили, что, если пленные в течение этого срока будут освобождены, и принц И Цин подпишет конвенции, проекты которых были передан Гуй Ляну, главные силы союзного войска не приблизятся более к Пекину.
Лорд Эльджин согласно кивнул головой и горячо заговорил:
— Как только конвенция будет подписана в Тунчжоу, мы въедем в Пекин для обмена ратификаций договоров, а войска отойдут в Тяньцзинь, где останутся до весны.
— По сути, вы оккупируете часть Китая, — с лёгкой укоризной в голосе сказал Игнатьев. — Принц И Цин на это не пойдёт.
Лорд Эльджин усмехнулся:
— Наплевать! В противном случае Пекин подвергнется яростной бомбардировке. Я вам обещаю!
— Это приведёт к падению династии.
— Посмотрим.
Он был разъярён и не следил за своей речью.
Игнатьев склонил голову. Задумался.
— Тунчжоу подготовлен для переговоров?
— Да, — ответил барон Гро. — Чтобы успокоить его жителей, главнокомандующие запретили нашим войскам входить в город, а китайскому градоначальнику разрешили запереть ворота и держать в ограде вооружённую милицию.
— Правда, — недобро покосился на барона Гро лорд Эльджин, перед этим градоначальник объявил, что не сдаст город без боя.
— Мало ли что он сказал, — тоном глубоко обиженного человека произнёс француз. — Мы должны обеспечить порядок.
Во втором часу дня к Игнатьеву пришёл монах Бао. На нём был ветхий соломенный плащ и старая рваная шапка с вытертым мехом. Промокший и озябший, он теперь отогревался после ужина у печки и сообщал последние новости.
— Ворота Пекина на запоре. Вот уже несколько дней. Столичный губернатор объявил в своём приказе, что «легендарные восьмизнамённые войска, верные присяге, готовы к длительной осаде и ожесточённой обороне».
— Как же вам удалось выбраться из города?
— Открываются одни северные ворота — утром в шесть часов.
— И какова численность пекинского гарнизона?
Монах Бао протянул к огню, и на его лице отразилось пламя.
— Шестьдесят тысяч столичной пехоты.
— А какова судьба Сэн Вана?
— Жив — здоров, как говорите вы, русские, — улыбнулся старик. — Его монгольская конница и пехота Жуй Линя стали лагерем близ северной стены, на учебном поле.
— У нашего русского кладбища? — поинтересовался Татаринов и недовольно поморщился. — Могут разрушить могилы.
Китаец промолчал: всё может быть.
— В пехоте Жуй Линя много курильщиков опия, настолько ослабевших, что ожидать от них буйств не приходится. Самое страшное, что они могут сделать — повалить кресты. Хотя и это маловероятно: мы, китайцы, равнодушны к жизни мёртвых. Мы стараемся их мир не нарушать, покой их не тревожить.
— Ладно, — махнул рукой Игнатьев, — если что, поправим. — Он какое-то время помолчал, потом спросил:
— Как чувствует себя Сын Неба, наш ясноликий богдыхан?
Бао прислонился к стене, вытянул ноги. От его мокрой обуви поднимался пар.
— Император наш считает, что умеет угадывать мысли других и предвидит свой путь, и уже одним этим он облегчает участь народа.
— Какое самомнение! — возмутился Николай. — Видел бы он лица своих подданных, знал, как его люто ненавидят.
Старик ещё ближе придвинулся к огню.
— Кто умеет гадать для себя, редко выходит на люди. К тому же он решил уединиться в Мукдене, в древней столице маньчжуров, — пояснил старик, — но когда собрался в дорогу, министры на коленях умолили его не бросать Пекин на произвол судьбы.
— Собрал их, понятно, Су Шунь, — предположил Игнатьев и дал знать Дмитрию, чтобы тот готовил самовар.
— Он, конечно, — подтвердил монах. — Его партия самая сильная.
— И богдыхан остался?
— Согласился подождать с отъездом.
— Сейчас он в Пекине?
— Да, — ответил старик и переменил позу. — Сначала находился в Хайдене, в Летнем дворце, но потом передумал и въехал в столицу.
