На другой день в Тяньцзинь прибыл Верховный комиссар Гуй Лян, дряхлый немощный старик семидесяти восьми лет, шатко опирающийся на кизиловую трость, отделанную золотом, и поддерживаемый с двух сторон двумя невзрачными чиновниками, присланными из Пекина. Он тотчас послал свои верительные карточки барону Гро и лорду Эльджину, и переговоры возобновились. На этот раз со стороны союзников выступили консул Парис, граф Бастар — секретарь французского посольства, барон Меритенс — первый переводчик, и аббат Де ля Марр, так же владеющий китайском языком. Гуй Ляну по-прежнему помогали чжилийский губернатор Хэн Фу и его брат Хэн Ци.
Приезд Гуй Ляна подтвердил намерения Пекина во всём полагаться на себя, не прибегая к посредничеству со стороны русских.
Чтобы напомнить о себе, Игнатьев послал двадцать четвёртого августа Татаринова к Гуй Ляну под предлогом передачи бумаг в Верховный Совет и конверта на имя отца Гурия. Гуй Лян любезно принял ходатая, пожаловался тому на своё нездоровье, а так жена то, что англичане грубы в разговоре.
— Я чувствую себя старой развалиной, — не переставал плакаться он Татаринову, с которым встречался в Тяньцзине и раньше, — но мой ясноликий зять император Сянь Фэн не уважает моей немощи.
— Просите об отставке, — посочувствовал ему Татаринов. — И передайте господину Су Шуню, что по имеющимся у нас сведениям, наложница вашего зятя двоедушная лисица Цы Си сделает всё от неё зависящее, чтобы в его чиновничьей карьере произошёл непоправимый перелом, а жизнь его самого повисла на волоске её прихоти. — Эту речь заготовил для него Игнатьев, решивший в свою очередь лишить министра налогов душевного спокойствия.
— Так и передать? — ужаснулся Гуй Лян, и его нижняя челюсть ещё больше затряслась.
— Слово в слово.
— А, — замялся сердобольный тесть богдыхана, — император умрёт своей смертью?
— Смею заверить, — с твёрдой убеждённостью в истинности своих слов учтиво поклонился Татаринов. — Но гораздо раньше, чем он думает. Гораздо.
Гуй Лянне мог закрыть рот до тех пор, пока за драгоманом русского посольства не затворилась дверь.
— Требования союзников будут выполнены, — сообщил Татаринов, докладывая о своей встрече с Гуй Ляном.
— Все? — не поверил Игнатьев.
— Кроме одного: выплаты денежной контрибуции. Гуй Лян клянётся, что казна пуста.
— Свежо предание, — встал из-за стола Николай и заходил по кабинету. Со слов Татаринова он понял, что Гуй Лян уже просил богдыхана снять с него бремя уполномоченного министра, ссылаясь на болезнь и старость. Это говорило о том, что Гуй Лян старик мудрый и быстро уловил, что ситуация складывается не в его пользу. Если в переговоры вчинился Парис, значит, англичане почувствовали слабину со стороны китайцев. Это очень хитрый, ловкий и настойчивый переговорщик, много лет служивший первым переводчиком в английском консульстве в Кантоне, досконально знавший психологию китайцев. Хорошо владеющий языком, очень находчивый, он довольно быстро задал тон переговорам, запугав китайцев наглостью и откровенным хамством. Он не церемонился ни с кем. Был яростен, гневлив и груб. Ему ничего не стоило схватить со стола чернильницу и грохнуть её об пол, перевернуть ногой стол и попросту плеваться. Нередко он подскакивал к китайцам, хватал их за косички и мотал их головы туда-сюда, показывая, кто на самом деле управляет ими — не какой-то там паршивый богдыхан, забившийся в своём дворце в самый вонючий угол, а он — консул Парис — уполномоченный Её Величества королевы Англии!
Бедный Гуй Лян лишался дара речи и не мог связать двух слов. Руки его ходили ходуном. Помощников трясло. Они страшились унижений и подписывали каждый пункт новых конвенций.
Узнав, что послы намерены ехать в Пекин, Игнатьев с нетерпением стал ожидать ответ — любой! — на свой запрос в Палату церемоний о разрешении ему — посланнику России — вернуться в столицу Китая.
Парис и Меритенс должны были отправиться туда заранее, чтобы подыскать послам квартиры и выбрать места для ночёвки конвоя, скорее всего, близ северной стены. Об этом сообщил барон Гро, мимоходом пожаловавшись, что ему прислали бумагу, наполовину урезав сумму контрибуции. Якобы, французы понесли меньше потерь, нежели эскадра адмирала Хопа при неудачном штурме Дагу в прошлом году. Игнатьев дал ему понять, что подобная аргументация английского происхождения. Барон сознался, что сам начал подозревать британцев в грязной меркантильности.
Возмущённый их закулисной вознёй, он возвратил бумагу с урезанной французской долей Гуй Ляну и посоветовал вернуться к прежней сумме, равной той, что была указана им раньше, дабы не возбуждать напрасной, неприятной волокиты.
Плохо слышащий, а может быть, уже и плохо понимающий что-либо старец взял бумагу в дряхлые трясущиеся руки и не знал, что с нею делать. То ли передать в Палату финансов, то ли оставить у себя — на память.
Как бы там ни было, но барон Гро почувствовал себя на высоте и выговорил право появиться в Пекине со свитой в тысячу человек — чем он хуже лорда Эльджина? Ничем.
