Я был одет в обычный старенький кафтан без нашивок, потому дворянина во мне распознать невозможно было никак. Да и лицом на благородного я не сильно тяну, чего греха таить. Потому вульгарное и пренебрежительное к себе отношение понял. Но всё равно манера этих ковбоев изъясняться покоробила. Будь даже я местный абориген, разве можно так с людьми? И вообще с разумными? Потому я вместо ответа лишь плечами пожал. Рыжий прищурил глаз и спросил ещё настойчивее:
— Немой, что ли?
— Может, просто тупой? — хохотнул тот, что с трубкой во рту. Посмотрел на мою кобуру и сказал, искривив рот: — Если на дуэль вызвать, да сказать, с кем стреляться будет — враз заговорит!
А сам большим и указательным пальцами правой руки взял так и вжих — по полю шляпы! Ну Клин Иствуд! Не меньше! И даже глаза так же сощурил.
— Или со страху в штаны наделает! — процедил рыжий, который с травинкой во рту. И демонстративно правую руку на кобуру положил: — Тебя как звать-то, болезный?
— Семён Петрович Пентюх, — пожал я второй раз плечами. И тут вдруг тот, что пониже и покрепче изо рта трубку выронил. Тут же наклонился, поднял её с земли и быстренько в карман запихал. А рыжий судорожно вздохнул и спросил, тон поменяв:
— Тот, который Эдди…? И враря?
— Тот самый, — тяжело вздохнул я.
— Семён Петрович! — усатый крепыш спрятал, наконец, трубку: — Мы же шутим, понимаете? Пошутить любим! Вы уж на нас не извольте обижаться!
А рыжий улыбнулся даже несколько заискивающе и проговорил:
— Я Артём Грязнов, а это Сашка Гучиков! Проездом здесь! Хотим в Расшу, а оттуда в Рязань! Там, говорят, охотников ищут. Нанимают-с.
— Очень приятно, — я поднялся и пожал руки ковбоям. Вообще заметил, что моя фамилия раньше если и не смех, то улыбки вызывала, то сейчас люди как-то нервно реагируют на неё. И всё из-за прессы. Газета Ведомости, да и другие газеты, поменьше, очень уж нездоровый ажиотаж вокруг моей персоны развернули. И с Эдди, и с врарем, и с погибшими тремя дворянами в городе Лесок. А когда произошло отражение Спящих во Вронжске, почему-то мою фамилию в статье Ведомости аж трижды упомянули! Зато я понял наконец, что такое имидж и репутация. Ты можешь быть абсолютно бестолковым, не имеющим никаких навыков, но если люди вокруг думают по-другому… В общем, в этом мире как и в моём, «пипл хавал», а так как пресса меня зачислила в «крутые парни», то и отношение стало соответствующим. Впрочем, я настолько привык, что уже намного реже произносил фразу «это случайность».
А ковбои вдруг принялись рассказывать, чем собираются заняться в Рязани. Я тяжело вздохнул, поняв, что отвертеться от разговора не получится, начал закуривать вторую папиросу и случайно её выронил. И только наклонился, чтобы поднять, как раздался выстрел, и в то место, где была моя голова, вонзилась пуля, выбив из бревна щепу. Я тут же упал на землю, потащив из кобуры револьвер. Ковбои упали возле конторы, не понимая, что происходит. Я тоже понимал мало, но привычка стрелять, если стреляют в тебя, пересилила, и я выстрелил из револьвера в ту сторону, откуда, полагал, стреляли в меня.
Из конторы выскочили Дырн и становой пристав Егор Горностаев. У Дырна в руках карабин, у Горностаева — револьвер. Пригнулись, сыпанули с крыльца влево-вправо, и замерли настороженно, посматривая в разные стороны. Мы с ковбоями продолжали лежать в милой деревенской пыли, не понимая, откуда, собственно, прилетело.
— Кто стрелял? — крикнул гмур.
— Не знаю, — ответил я, но много тише, — Один раз выстрелили в меня, а попали в дом. А второй раз я пальнул.
— А, ты уже пальнул? — спросил сразу успокоившийся гмур, поднялся, закинул карабин на плечо и спросил деловито: — В какую сторону?
— Куда-то туда! — я ткнул стволом револьвера туда, куда стрельнул из своего нагана. Гмур, деловито пошёл в указанном направлении, а я в изумлении смотрел на бесстрашного соратника. Верить в удачливость можно, конечно, но не так же безоглядно! Впрочем, Егор полицейский мало чем отличался слабоумием от Дырна. Он тоже встал, засунул револьвер в кобуру и пошагал вслед за коротышкой. Я мысленно застонал, но поднялся и пошёл за ними. Правда, оружие в отличие от них не прятал. Ковбои, кстати, тоже поднялись из пыли и потопали за нами.
Гмур подошёл к избе, глянул на металлическую табличку и пробормотал глубокомысленно:
— Та-а-а-ак! Пуля попала сюда и отрикошетила! И куда же она отрикошетила? — он прищурился, приставил палец, глянул влево и провозгласил радостно: — А вот куда!
И быстро пошёл за поросший травой холмик. Остановился там и развёл руками:
— Что и требовалось доказать!
Вместе с полицейским мы с ковбоями подошли к Дырну, и я увидел за холмиком лежащего мужчину, в затылке которого было пулевое отверстие. Дырн перевернул убиенного ногой на спину и спросил меня:
— Знаешь его?
Я внимательно посмотрел на сухого, похожего на монгола мужичка, и помотал головой. Потом добавил:
— Первый раз вижу, честное слово!
Ковбои переглянулись и тот, который рыжий, сказал пронзительным шёпотом плотному усачу:
— Ты видел? Рикошетом! От таблички! За холм! В голову!