Про дохлую птицу я не стал рассказывать, чего зря волновать, и так личинок видела. Дохлую птицу видел я. Мама спускалась к бассейну по центральной лестнице, а я сбоку. Боковую лестницу, похоже, в последние два года не чистили совершенно, по краям ступеней образовался перегной, а на нем проросла травка и цветочки, а на последней ступени расплющилась птица с горбатым клювом. Размером с голубя, видом — попугай, хотя породу трудно было определить, птица сгнила и почернела. Ее размочалили дожди и вытянуло солнце, и муравьи, наверное, мимо не пробегали. То есть термитос. Термитос десперадос, от птицы много не осталось, она раскляксилась и стала похожа на черную игрушечную пластиковую жижу. Думаю, если бы тут сдохла кошка, ее тоже не заметили бы, она бы тут и валялась на боковой лестнице.
— Можно заразиться лихорадкой, — сказала мама. — Можно подцепить расстройство желудка, можно…
— Несомненно, — перебил я. — Меня Великанова предупреждала.
— Покупайся полчасика — и гулять, — велела мама.
— Я подольше…
— Нечего околачиваться в этой хлорированной луже, — отрезала мать. — Каждый молодой человек должен грамотно формировать свой внутренний мир.
При каждом удобном случае расширять свой кругозор. Лежать на диване или барахтаться в бассейне до двадцати пяти лет недопустимо, надо лететь навстречу миру, смотреть на океан, гулять по брусчатке, ощущать на лице соленый ветер и непременно вглядываться в дали. Дали — это инструмент растягивания объема души. Если человек имеет перед взглядом дали, он тем самым выстраивает даль внутри, в своем сердце.
Так говорил Маркес, так завещал Борхес, Великанова была с ними абсолютно согласна. Как и я. Особенно про дали. Дали я уважал. Не сомневаюсь — мама и папа так раньше и делали — грамотно формировали свой внутренний мир, чтобы каждый инструмент находился на своем месте, только руку протяни.
— Поверь мне — все интересное с человеком случается лет до двадцати, — объявила мама. — Потом — повторение пройденного, топтание на месте. Со временем от этого топтания приключаются всякие разочарования, кризисы и литература. И вроде как белка в колесе… Знаешь, это чудесно передавал Апдайк…
Опять, что ли… Book attack. Ничего удивительного после трех-то книжных выставок подряд и в преддверии четвертой, в голове от этого сплошной мебиус. Еще и не то можно ожидать. Я поспешил в бассейн, утренний Апдайк может запросто привести к вечернему Кортасару, тогда никакой тренированный внутренний мир не поможет, угодишь в шестерни.
В бассейне вдруг кипела благоустроительная работа. Крупный сантехнический негр был погружен в замыслы возле душевой стенки, поглядывал на нее то робко, то решительно, выбирал между ломом и кувалдой, мне он обрадовался, помахал рукой.
Вода была холодная, но я остервенело купался двадцать минут. Когда я вылез на бортик, негр все так же сидел и смотрел, раздумывая.
Я забежал к себе в комнату, переоделся, поднялся в ресторан. Набрал копченого лосося, сыра, хлеба и папайи. Девушка принесла кофе и сливки, я попробовал и зачем-то выдул целый кофейник — вкусный кофе. Набрал еще папайи, вкусная папайя, у нас совсем не такая, у нас на тыкву похожа. И гуавы налил два стакана.
Минут через двадцать показался отец в звонких шлепанцах и в хорошем настроении.
Отец у меня человек очень разносторонний, у него есть все, что нужно для счастья, — семья, любимая работа, друзья и двадцать пять хобби, некоторые из которых весьма оригинальны. А как же? Время обычных хобби прошло, теперь каждый сам себе крысовод и собиратель лодочных моторов.
— На папайю налегаешь? — спросил отец. — Правильно. В ней полно калия, от него мозг работает. А в гуаве сплошные витамины.
— В гуаве сплошные витамины, — сказал я.
Гуава как всегда была хороша. Я, наверное, не устоял бы и выпил еще графинчик, но мама предупредила, что гуава имеет чудесный слабительный эффект, стоит немного переборщить, и…
Пришлось взять себя в руки.
После завтрака отправился гулять. Из окна наметил ту высокую белую церковь, похожую на снежную сосульку, решил к ней сходить, посмотреть. Ну, еще куда сходить, без особого смысла, так, туда-сюда. В порт, тут, кажется, порт большой. И в эту Эль Моро стоит, правда, далеко, по карте вокруг бухты километров семь, наверное, но схожу. Мама еще на днях к Хемингуэю собирается, в дом-музей его имени, меня потащит, надо отбрыкиваться, не очень я Хемингуэя, лучше Эль Моро, место, где старый живодер Моро проворачивал свои нескромные опыты с элем и бабуинами.
Вышел из гостиницы.
Таксисты прятались в тени соседнего дома, желтые машины поджаривались и воняли бензином и пластиком, слева возле стены на перевернутом ведре сидела Анна.
Без телефона.
Я ожидал, что встречу с утра ореховую женщину, но сегодня ее не было, наверное, она взяла выходной.
Анна сидела на опрокинутом ведре, вытянув ноги, и что-то записывала в блокнот карандашом, блокнот был в кожаной оплетке, а карандаш красный. И водолазка у Анны красная. А джинсы синие. Обычно я не смотрю, как кто одет, в голову не приходит, а тут ничего. В смысле, эта водолазка ей очень идет. Анне.
