«Иван Ильич» — худшая из двадцати маминых игр. Ведущий называет болезнь, а игрок должен вспомнить литературного персонажа, нормальные люди в такое не играют. Вот так примерно: подагра — это Ноздрев, под мышкой шарманка, под другой зять Мижуев, и пестрая борзая сука из кармана халата выглядает, то есть не сама сука, а два ее бойких пащенка. А то и сам Портос, в смысле, страдает большим пальцем ног.
— Ну, так я начинаю, — объявила мама. — Итак, кто первый вспомнит…
— Давайте лучше в приколоченного зайца, — перебил я.
Мама поперхнулась.
— Что? — спросила она потерянно.
— В приколоченного зайца сыграем.
На лице у мамы обозначилось отвращение.
— Как? — спросила Анна. — Прибитый заяц?
— Ты рассказываешь самую страшную историю из своей жизни, потом я рассказываю. Потом решаем, чья страшнее. Мы с отцом всегда раньше играли.
— Твой отец всегда обожал играть в «Ивана Ильича», — поправила мама. — И мы в него сейчас сыграем.
Это было сказано совершенно неотвратимым голосом.
— А может…
— Мы поиграем, — сказала мама. — Это очень весело.
Чахотка — Тыбурций Раскольников, ну или девица из «Трех товарищей», Патрисия Хольт, кажется.
— Я называю болезнь, — сказала мама. — А вы вспоминаете. Начнем.
Эпилепсия — Смердяков с гитаркой и прочие его братья Передоновы.
— Правда, очень интересно? — спросила мама.
— Да, — сказала Анна. — Очень интересно.
— Редко что бывает интереснее, — сказал я.
Я думал, что Анна испугается — любой нормальный человек насторожился и немедленно помер бы от скуки, но Анна держалась. Вот что значит, старая аристократия, Великанова бы не выстояла.
Волчанка — Иудушка Головлев с гнилым прыщеватым подбородком и Газов из «Попутного пса».
— Раздвоение личности, — сказала мама.
Я галантно пропустил даму вперед, Анна, как иначе, Джекил и Хайд.
— Чума, — сказала Анна.
Я оказался шустрее мамы.
— «Чума», — сказал я.
— Нужно не произведение, а имя героя, — напомнила мама. — Впрочем, тебе простительно, сыночка, так и быть, зачтем. Твой ход.
— Бешенство, — сказал я.
— Нилов, помещик, — тут же ответила мама. — Чехов, рассказ «Волк». Так-так, детишечки, а вот вам аневризма аорты…
Это я вспомнил, но в целом бороться с мамой было бесполезно, скоро мы с Анной начали проигрывать, а мама стала потихонечку выдыхать. На аппендиците она окончательно успокоилась, вспомнила, что нашему прадеду вырезали его без наркоза, а он при этом пел песни и смеялся.
— Очень интересно, — сказала Анна.
Аппендицит мама, разумеется, легко отыграла, им страдал епископ в «Человеке-амфибии». Триумф старшего поколения был неоспорим. Книжный удар просвистел над головами чугунным бумерангом, мама успокоилась.
— Ну, пожалуй, и я пойду окунусь, — сказала мама, поднялась из шезлонга и двинулась к воде.
Это чтобы продемонстрировать еще и свое физическое превосходство перед нами и стихией. И продемонстрировала.
Глядя, как мама рассекает волны, японцы устыдились и предприняли новый приступ.
— А почему приколоченный заяц? — спросила Анна.
— Это такая история, — я сместился чуть, прячась от солнца. — У нас в лагерях… Знаешь, есть такие лагеря для детского отдыха, так вот, в некоторых лагерях появлялся красный заяц…
Анна вроде заинтересовалась, а я изложил старую спортлагерную байку про нарисованного красного зайца, который появлялся на стенах корпусов, или на заборе, или в спортзале, справа у входа. И если этот заяц появлялся, надо было еще до третей ночи прибить его к стене гвоздем, иначе он отправлялся бродить по лагерю…
— Страшная история называется «приколоченный заяц»? — спросила Анна. — Это как пятое колесо? Как буйвол для пираний?
— Как козел отпущения.
— Я расскажу, — Анна зябко закуталась в зеленое полотенце. — Со мной один раз страшное случалось. Это было очень страшно…
Анна стала рассказывать.
Я слушал.
Про одну семью, пустившую в свой дом незнакомца. Страшно, чего уж.
Ветер крепчал. Мама побеждала волны. В восьмистах километрах к северу отсюда, за водой и землей, за Карибским течением, за острым углом треугольника высил к небу свои сияющие чертоги белокаменный Джексонвилл.
В утро не спалось. Вчера все-таки обгорел, плечи подергивало, голова болела. Я поворочался немного и решил сейчас больше спать не пытаться. Надо наесться в обед как следует, выпить шоколаду и попробовать уснуть. В жару, в полдень, может, и получится. Обмазаться еще йогуртом, это поможет. А сейчас никак.
Я отправился в ванную. Окно было открыто, погода стояла простая и странная, облачность, но дождя никакого. Я выглянул подальше на улицу. На бульваре тренировались гимнастки. Сначала думал, что сон — гимнастки были в черных купальниках, и с утра все это выглядело необычно, на камнях точно плясали нарисованные карандашом человечки. Старательно так, как могли двигать руками только нарисованные человечки. Но потом одна девчонка запнулась и уронила нескольких других, и я догадался, что это не сон.
