— Сейчас дерутся.
Она смотрела перед собой, на деревья.
— Стали драться. Когда я была в первом классе, еще не дрались, а сейчас дерутся.
— Я не дерусь, — сказал я.
Мне отчего-то стыдно стало за этого клетчатого. Взрослый дядька, а я его так подцепил. Но он сам виноват, первый начал.
— Это случайно получилось, — сказал я.
Не случайно, вполне себе с удовольствием. Я бы повторил. И еще повторил. Потому что не люблю, когда так делают. Вот ты шагаешь вдоль детсадовцев, идущих в зоопарк, они тебе улыбаются, а потом ты раз — и щелобан первому пацану. А просто так, от широты души. За такие поступки надо бить в лоб.
— Правда, случайно. Я думал, он сейчас кастет выхватит, он пальцами на левой шевелил подготовительно, вот я и испугался.
— Понятно.
— А ты как живешь?
Спросила Анна.
— Нормально.
— И чем занимаешься?
— А, как все. В школу, в спортшколу, потом спать. Уроки еще. Зимой ждем лета, летом ездим куда-нибудь.
— На самолете?
— По-разному. Обычно в июне на море ездим, мать в Грецию любит, отец в Испанию. А в июле внутренний туризм. В Переяславль-Залесский, в Великий Устюг.
— На поезде?
— На машине обычно, у нас не везде поезда ходят.
— А машина какая у вас? — спросила Анна.
— У отца паркетник японский, у матери «мини». А у дедушки «виллис» старый, он на нем за грибами ездит.
— Понятно. А у вас дом за городом есть?
— Есть, — ответил я. — Дача. Ее еще мой дед построил.
— Дед построил. Вы там летом живете?
— Живем. Я и мама обычно, отец в городе.
— Мама у тебя хорошая, она мне понравилась.
— Ты ей тоже понравилась.
— Да?! — как-то обрадовалась Анна.
— Ага. Она сказала, что ты большая умница.
Анна промолчала.
— И красавица, — добавил я.
Анна поднялась со скамейки и направилась на террасу. Про красавицу я сам добавил. А что? Надо всегда говорить правду. Я сказал правду и поплелся на террасу.
— Зачем ты в группе играешь? — спросил я. — Ты любишь музыку?
— Не знаю. Наверное, люблю. У нас многие играют.
— Да, я заметил.
— Бабушка говорит, что это умение в жизни пригодится.
— Ну да, — согласился я. — Девушка с гитарой всегда лучше девушки без гитары. В том смысле, что я сам всегда хотел научиться играть, но у меня ничего не получалось… Я в деревне однажды свисток сделал из лыжной палки и сушеной горошины, так свистнул, что у мамы три дня в ухе звенело.
— Смешно.
— А она об меня руку вывихнула.
Помолчали.
— А ты в Греции был? — спросила Анна.
— Да, три раза.
— Как в Греции?
— Нормально. В Греции камней много.
Анна медленно шагала, вглядываясь в стену.
— Камней?
— Ага. Там куда ни пойдешь — везде камни. Желтые, черные, красные камни. А под камнями кости.
В Греции мне не понравилось, там очень пожито. Как и в Италии, кстати. Чувствуется, что люди здесь последние три тысячи лет сильно старались, в Египте хоть песком затянуло, а в Афинах… Сразу хочется бежать оттуда.
— Камни, — повторил я. — Старые и новые. Старых больше.
— А в Италии?
— То же самое. Хотя Колизей подходит для звездолетов…
Я поглядел на стену и обнаружил, что стена исписана разными посланиями, привет, пока, Лева — дурак, я сюда еще вернусь, синими надежными чернилами, вернусь. Поверх чернил белая эмаль, но жидкая, все насквозь, до тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, до звезд, до полос.
— Что? — обернулась Анна. — Каких звездолетов?
— А, да никаких. Я хотел сказать, что там место такое удобное, как стадион. То есть он и есть стадион… Короче, может легко приземлиться вертолет. Стадионы всегда строятся так, что на них могут приземлиться одновременно два вертолета.
— Зачем на стадионах вертолеты?
— Мало ли? У нас иногда футболистов на матч вертолетами завозят. И увозят.
— Почему?
— Чтоб народ не перебил.
— У нас футболистов любят, — сказала Анна.
— И у нас любят, — сказал я.
— Стадионы… — Анна поглядела на тучи. — Их можно по-разному использовать.
— Да, по-разному.
— А как в Италии? Она от Греции отличается?
— В Италии еще хуже, — ответил я.
— Почему?
— Народу больше.
Анна промолчала.
— А вообще везде одинаково, — сказал я. — Везде одно и то же. Хотя у вас тут по-другому… Но я тут ничего не понимаю.
— Глаза постороннего лучше глаз орла, — заметила Анна.
Красиво. Но на мои глаза надежды мало, я всегда смотрю под ноги и вижу трубы в заплатах.
— А зачем ты на Кубу поехал? — спросила Анна.
— Не знаю. Не был тут еще.
— А твой отец? Он что тут делает?
— Он журналист.
— Журналист?
— Ну да. Пишет про разное. Он здесь давно живет. Ему здесь нравится.
— А тебе?
— Мне тоже.
Спустился в бассейн. Толстый и сегодня отчего-то радостный сантехнический негр опять неторопливо разбирал душевую стену, уже расковырял зубилом мелкую красную плитку и теперь выдирал из бетона трубы, иногда подгибая их ржавой кувалдой. Делал он это с удовольствием, я ему позавидовал. Негр помахал мне пассатижами.
Вода была холодная, не успела с утра прогреться, я сделал два бассейна по дну, всплыл, увидел, что мама проснулась. Думаю, она меня в атриуме подкарауливала, спрятавшись за колонной. А потом за мной следом. Мимо дохлой птицы.
— Опять? — спросила она.
Каким-то образом она всегда это определяет. Зверским материнским чутьем.
