Анна необычная такая девица. Не могу понять. Тут все веселые, а она нет. Не весело ей отчего-то. Хотя в шестнадцать лет мало кому весело, но вот наши все грустят как-то… Понарошку. Вся их грусть оттого, что надо готовиться к грядущей тяжелой жизни. Будущая их жизнь не расстилается под ногами травяным ковром, а нависает, неосторожный шаг — и осыпью перемелет. Весна еще не успела как следует задышать, а уж октябрь, забег не начался, а пятки стерты. А у Анны по-другому. Над ней будущее не нависает, она в нем. Кажется, ей от этого страшно. И невесело, читай не читай.
И мне немного невесело.
— И что он тут делает? — спросил я. — Твой отец? Читает?
Наверное, это оттого, что графиня. Графине к лицу невнятная грусть, графиня всегда о грядущем печалится, что ей наши дни. Оно и правильно, изменить что-то можно лишь завтра.
— Читает. Тут очень хорошо читать. Я сама тут читаю. Вон там.
Анна указала на скамейку.
— Это построено еще в восемьсот пятом году, — сказала Анна. — Давно. Здесь был раньше женский монастырь, потом много чего, потом приют, потом русская школа.
— А сейчас?
— Не знаю точно. Но сюда всех пускают посмотреть, кому надо.
— Кому-то надо?
Вот так оно и всегда, люди как люди, но парочка психов, которым мало сегодня, всегда отыщется.
— Да. Тут много детей училось, теперь приходят посмотреть, вспоминают, как было. Читают. Мама говорит, что это лучшая школа в мире была.
— А почему сейчас здесь никто не учится?
Анна пожала плечами.
— Особый период, — объяснила она. — Когда начался Особый период, все разъехались, учеников стало мало, а здание большое. Школу переместили. Теперь мы в другом месте учимся, там неплохо… но не то. Школа Гагарина была лучшей.
— Почему Гагарина? — спросил я.
— Он был тут, — ответила Анна.
Я снова оглядел двор. Монастырь, школа, Гагарин, ничего.
— Да, он был здесь, — повторила Анна. — Тут после революции приют располагался, а потом школу открыли. Гагарин сюда приезжал, разговаривал с детьми, рассказывал про космос. Бабушка Лусия его помнит, он чихал и смеялся. Он простудился тогда. Правда, она тогда совсем маленькая была, но помнит. Он вон там стоял, вон под той сейбой.
Анна указала рукой. Я посмотрел. Гагарин стоял под этой сейбой, думаю, она подросла с тех пор. В таких местах я всегда думаю примерно одинаково. Что вот построили этот монастырь на камнях, вокруг помойка, шалаши из глины и палок, крокодилы в лагунах, малярия, денге, понос. Никто и не знал, но место знало. Что когда-нибудь точно. И готовилось, ждало, мыло дворовые плиты, смотрело на дорогу. Двести лет в ожиданье прошли, и вот Гагарин стоит под сейбой. Дождь начался, и он закрыл голову почетным дипломом и побежал на галерею, а пионеры за ним. И все смеялись и были счастливы, пережидая дождь. Вот все эти двести лет жары и ветра для обычной такой вещи — чтобы он смог укрыться от дождя.
— У нас фотография есть, — сказала Анна. — Только там он со спины. Но это он.
Гагарин ушел — и теперь с этим местом ничего хорошего больше не случится, я видел это, оно выполнило свое назначение, пережило свой сияющий день, школа и та отсюда съехала. И теперь здесь бывают лишь те ненормальные, кто любит читать. И немного тех, кто любит рисовать.
Тут, под этой сейбой стоял Гагарин. Прошлое постепенно смешивалось с будущим.
— Отец хотел стать космонавтом, — сказала Анна.
— Мой, кажется, тоже.
Это я наверняка не знал, но тогда все хотели стать космонавтами.
— Наши отцы могли бы вполне встретиться в космосе, — сказал я.
— Да. Мой хотел стать космонавтом, но у него оказалось не очень хорошее… сердце. Полетел Арнальдо Мендес.
— И мой не полетел, вместо него… Сто человек слетало.
— А ты? Ты не хотел быть космонавтом?
Я не хотел быть космонавтом, я видел космический аппарат «Восток». Он не походил на звездолет, я, пожалуй, дождусь звездолетов.
— А где он сейчас работает? — спросил я. — Твой отец?
— Он госслужащий, — ответила Анна.
Мир придуман для звездолетов, в мире так много крыш.
— В «Тепловодоканале»? — спросил я.
Анна не поняла.
— Твой отец — мастер воды?
Мир придуман для звездолетов, в нем так много открытых дворов.
— Мой отец — мастер воды, — ответила Анна. — Пойдем на скамейку.
Пошли и сели на скамейку. Со скамейки так хорошо смотреть на старт звездолетов.
— У отца много работы, — сказала Анна. — Он занят сейчас.
— Сезон дождей скоро, — сказал я. — Все, кто имеют дело с водой, заняты.
Ага.
Передо мной серел бетонный пол двора, дожди намыли на нем желтые зигзаги пыльцы и собрали плотины засохших листьев, по краям проросла острая трава. На клумбах одичали давно высаженные цветы, мы сидели, и больше никого вокруг, видимо, сегодня не день для чтения.
— У вас дожди идут? — спросила она.
— У нас все время дожди. Ну, не все время, но часто.
— У вас много дерутся? — спросила Анна. — В школе?
Видимо, инцидент с клетчатым на нее произвел впечатление. Приятно.
— Да так, — легко ответил я. — Дерутся. В школе, а иногда и во дворе.
— А у нас раньше не дрались. Отец рассказывал, что в их школе никогда не дрались, он за все годы не помнит ни одной драки.
— Почему это?
— Не знаю.
— А сейчас? — спросил я.
