На следующий день я проснулся еще до солнца и выглянул в окно. На Прадо опять тренировалась спортивная школа. Там, где днем сидели на скамейках лодыри и играли в футбол ленивые мальчишки, сейчас снова упражнялись художественные гимнастки. Подбрасывали мячи, рисовали лентами, жонглировали булавами. Я поглядел на часы. Полшестого. Ничего себе…
Началось, видимо, смещение во времени. Не спится, и теперь надолго это, недели полторы буду привыкать, а как привыкну, так сразу и назад лети. Спать не хотелось совершенно, я подумал — не выйти ли погулять, но и гулять не хотелось, тогда я включил телевизор. Но и там ничего толкового не показывали, какие-то интернет-новости про урожай кукурузы, про кислые дела в Венесуэле и про дружбу с Америкой. На этом я не выдержал и отправился завтракать, в бассейн не пошел.
Родители, как ни странно, уже были там. Сидели за столом, смотрели на море, на крепость Эль Моро и на крепость Ла Кабанья правее. Отец набирал колбасу для вечерних кошек — вдруг покажутся, мама смотрела на кофейник. Музыкальная женщина на белом стуле играла на лютне Гвантанамеру, ее сын бродил по залу и продавал диски музыкальной женщины, мама вчера купила один, а теперь музыкальный сын желал продать второй. Я им завидую, и лютнистке, и ее сыну, они умеют шикарно отключать мозг, думаю, они делают это с утра. Наверное, если на протяжении многих лет ежедневно отключать мозг до ужина, со временем научаешься отключать его на неделю, потом на месяц. Продолжительность жизни от этого сильно возрастает — сердцу не надо трудиться, закачивая в извилины лишнюю кровь, вот оно, бессмертие.
Я решил проверить, достал пять куков и купил диск. И сын лютнистки мне его совершенно спокойно продал, а что, пять куков — деньги.
— Ольга, — сказал отец, набив пакет колбасой. — Мы вот с сынищем решили двинуть в Санта-Клару. Как тебе наша идея?
— Давайте-давайте, — мама налила кофе. — Развлекитесь, нечего сиднем сидеть.
— А ты?
— Нет уж, — сказала она. — Романтика — это мимо кассы. Меня с «Трех мушкетеров» еще в детстве натурально тошнило. И пропитые барбудос меня совершенно не воспаляют, ты же знаешь. К тому же у меня консультации с Лусией, нам надо о переводе думать, надо над книгой работать. Да и выставка на носу…
— Уверена? Может, все-таки сгоняем?
— Я же говорю — у меня консультации. А потом мне прошлого раза хватило…
Оба понимающе хихикнули.
— Извини, но триста километров в одну сторону трястись… — мама закатила глаза. — Я не готова. Если мне предлагают социализм или смерть, я выбираю смерть.
— Там дорогу сделали, — уговаривал отец. — За три часа прохватим…
— Э, нет, — помотала мама головой. — Мне и здесь хорошо. Катитесь-ка сами, а я отдохну.
Мама стала пить кофе. А я сходил за папайей, набрал тарелку и стал есть, лучше папайи тут ничего. Кофе неплох, но папайя лучше. Потом за гуавой схожу.
Мама пила кофе. Обычно мама пьет кофе и ругается — девяносто девять процентов кофе не отвечают ее высоким стандартам, здесь она молчала.
— Может, Анна поедет? — спросил я. — Позвони Лусии, спроси…
— Я спрашивала, — отмахнулась мама. — Она не поедет, у нее концерт.
Жаль. Что за концерт в такую жару?
— Папайя сегодня особенно вкусная, — сказал я. — Попробуй.
Мама отправилась за папайей.
— Без баб, — сказал с облегчением отец. — Едем без баб. Думаю, в Санта-Кларе тебе понравится. Там есть своя… атмосфера.
— Непременно, — сказал я.
Отец ткнул меня в шею, всучил ключи и велел идти к машине, запускать двигатель и охлаждать салон. Я пошел охлаждать.
Синий БМВ стоял через дорогу и раскалился так сильно, что дотронуться до ручки двери я смог только через рубашку. Залезать внутрь в такую жару не хотелось вовсе, я запустил двигатель, включил кондиционер и обдув и стал ждать, пока остынет.
Смотрел по сторонам.
Откуда-то играла музыка, по улице шла экскурсия в сторону Музея Революции, курили злые таксисты, велорикши то и дело проезжали мимо и поглядывали на меня. Утро как утро, медленный ветер со стороны моря загонял в городские улицы запах водорослей и соли, к полудню ветер ослабеет, морской воздух пропитается запахом кофе и жареного хлеба, настоится между стенами домов, прокалится на солнце площадей и потечет по улицам к набережной, обратно, а вместе с ним отправятся горожане, длинные парни в белых майках, народные старухи в пестрых платьях, сухие и зубастые — непонятно как столько прожили — старики с тощими коричневыми руками, девчонки, певицы и певцы, тощие очумелые собаки, некоторые кошки, разные туристы и туристки.
Но до вечера был еще весь день, и из-за угла выступила ореховая женщина, она шагала враскачку, держа в каждой руке по дюжине ореховых трубочек. Она узнала меня, подошла и стала предлагать орехи. Она их так весело предлагала, что я решил купить — а потом интересно, вкусные орехи-то? Я сунул руки в карман, но куков не нашлось, все потратил на лютнистку. Я виновато улыбнулся, ореховая женщина засмеялась мне и пошагала в сторону Капитолия.
Показался отец. Он посмотрел вслед ореховой женщине и сказал:
