На глаза Эльвиры навернулись невольные слёзы. Она опустила ресницы и быстро моргнула. Анна снова шмыгнула носом, не скрывая уже слез. При виде девочек на экране — своих, когда-то ещё совсем маленьких — сердце болезненно сжималось.
Кадры начали сменяться фотографиями — чёткими, цветными, почти официальными, но в каждом снимке всё ещё звучал тот же тон: невинность, свобода, чистота.
Эльвира смеётся с охапкой одуванчиков в руках, волосы развеваются на ветру.
Эльвира танцует на лесной поляне, на фоне высоких сосен и солнечных пятен.
Эльвира в белом платье на выпускном балу — застенчивая, серьёзная, взрослеющая.
Две сестры обнимают друг друга, прижавшись щекой к щеке, и целуют друг друга, смеясь.
И в этих кадрах было всё, что хотела показать Альбина: красоту. Чистоту. То, что когда-то было настоящим. И то, что — возможно — потеряно.
Музыка всё ещё звучала, но что-то в ней начало меняться. Плавно, неуловимо. Как будто в светлое, хрустальное звучание вплелись низкие, гулкие ноты. Те, что чувствуешь животом, а не ушами. Те, от которых по спине пробегает дрожь, будто в комнате стало чуть прохладнее.
На экране появилось лёгкое мерцание, и ритм кадров начал меняться. Вместо домашних съёмок — уже телефонные видео. Картинка стала резче, цифровой. Слишком яркие фильтры, слишком громкий смех. Появились другие лица. Неведомые. Случайные.
Фоном зазвучала новая песня. Французский остался, но голос стал другим — хрипловатым, волнующим, мрачным.
Зал ощутил это изменение на каком-то подсознательном уровне — даже те, кто не знал французского. В каждой ноте слышалось что-то густое, сладкое и опасное.
Белый Ярослав залпом выпил виски в стакане и жестом велел налить еще.
А на экране — первая вписка. Неясный свет. В комнате тесно, слишком много людей, бутылки на полу, телефонная съёмка в руках дрожащего оператора. Камера на секунду выхватывает Эльвиру — пятнадцатилетнюю, в коротких джинсах и топе. Она улыбается, держа в руках бокал, и делает глоток, смеясь, как будто ничего важного не происходит.
Следующий кадр — Эльвира уже обнимается с каким-то парнем на диване. Кто он — не видно. Только руки. И глаза, в которых — вызов. Это уже не та девочка с качелей. Это кто-то другой. Кто-то, кто научился использовать взгляд как оружие.
Кто-то в зале поёжился. Илона, судя по губам, крепко выматерилась.
Дальше — нарезка из коротких, бессвязных фрагментов. Вечеринки. Курящие подростки на кухне. Громкая музыка. Кто-то сходит по лестнице, шатаясь. Кто-то кричит. Кто-то целует кого-то в полутьме.
Снова Эльвира. Она танцует. Она на чьих-то плечах. Она смеётся, слишком громко. Слишком выученно.
Голос за кадром не звучит. Альбина молчит. Она позволяет всему говорить самому за себя.
Музыка продолжает давить — не громко, но плотно.
Les fleurs du mal не просто звучит — она просачивается сквозь ткань видео, как капли чернил в воду.
На экране — Эльвира в зеркале, снимающая селфи. Флеш. Короткое платье. Подпись на экране телефона:
“Ночь будет долгой… ”
Смех в зале затих.
Многие уже смотрели не на экран, а на жениха. На Артура. Он сидел неподвижно. Только пальцы его медленно сжались в кулак. Очень медленно.
Музыка сменилась снова. Её не перебивала ни речь, ни комментарии. Только французская песня, теперь уже другая — напряжённая, волнующая.
"Qui?" — «Кто?» — голос певца звучал, как внутренний вопрос, брошенный в лицо. Не зрителю. Не жениху. Самой героине фильма.
Картинка на экране стала яснее, жёстче, динамичнее.
