Кадры сменялись быстрее: первые курсы университета. Эльвира — уже взрослая, самоуверенная, с макияжем и длинными ногтями. На экране — нарезка: она за столом с друзьями, в шумном кафе, на вечеринке в общежитии, рядом с новым парнем, затем — уже с другим. И снова — смех, и снова — поцелуи. За спиной — руки, объятия, фразы, сказанные на камеру: “Он мой теперь”.
Склейка кадров сделана с точностью. В одном — она держит за руку одного мужчину. Переход — и точно такая же сцена, только рука уже другая.
Тот же взгляд. Те же слова. Другая история.
За несколько минут зритель видел шесть мужчин. В одном и том же положении. В одних и тех же декорациях. Только лица разные. Зал продолжал молчать.
Никто не смеялся.
Никто не отвлекался.
Только напряжённое, вязкое внимание, словно воздух стал гуще.
Музыка не отпускала:
На экране — скриншоты переписок. Без имен, но ясно, кто пишет.
— “Сегодня была с ним, но думаю о тебе 😘”
— “Ты же не расскажешь?”
— “Он ничего не знает, и не должен знать.”
Ни одного прямого обвинения. Только кадры. Только факты.
Всё было подано тонко. Почти сухо. Но от этого — ещё страшнее.
Следующая сцена — запись с телефона. Кухня в общежитии. Эльвира смеётся, сидя на столешнице. Кто-то целует её в шею. Она не отталкивает. Смотрит в камеру, улыбается.
И вдруг, как будто для собственного архива, говорит в объектив:
— “Ну и что, что у меня есть парень? Жизнь одна.”
Фраза не звучала как вызов. Она была произнесена беззаботно.
Но именно это и было самым страшным. Не вызов. Привычка.
Экран на мгновение затемнился. Музыка почти стихла.
И только на этом мгновении тишины в зале кто-то тяжело вздохнул. Кто-то откинулся на спинку стула. Несколько пар взглядов обратились к жениху. Артур сидел, не моргая. Его лицо было каменным.
Музыка снова нарастала.
На экране — кадр, где Эльвира стоит перед зеркалом в новой квартире, делает селфи в нижнем белье. Подпись: “Он на работе, а я развлекаюсь”.
Затем снова — смена. Новый парень. Новый флирт. Новая ложь.
Фильм говорил не о фактах. Он показывал ритм.
Ритм жизни, в котором доверие было лишним.
Ритм, в котором маска важнее лица.
Музыка изменилась резко, без переходов — вызывающе, почти агрессивно. Новая мелодия вспыхнула в тишине зала, как хлопок плети. С первых секунд её можно было принять за лёгкую, почти весёлую — напевную, с театральным шармом. Но уже через несколько ударов ритма становилось ясно: это не игра. Это маскарад, в котором веселье — лишь ширма, скрывающая грязь.
Песня Le Val d’Amour не лилась, как предшествующие композиции. Она не обволакивала зал, а врывалась внутрь — как актёр из закулисья, с ярким макияжем и перекошенной гримасой. Это была не музыка, а кабаре: шумная, язвительная, скоморошья. Зал, где мгновение назад царила тишина, теперь будто оказался в другом мире:
На экране вспыхнул кадр. Девичник.
Арка из розовых шаров. Стол, уставленный бокалами, бутылками, закусками. Громкий смех. Размытые вспышки телефонов. Эльвира — в центре. На ней короткое белое платье, по фасону почти детское. На голове — пластиковая корона. В руке — бокал шампанского. Она смеётся, визгливо, захлёбываясь от своего собственного удовольствия. Улыбка кажется широкой, но в ней больше напряжения, чем радости.
На экране всплывает надпись, снятая кем-то из подруг:
“Последняя ночь свободы 😈💋”
Камера дрожит — видео снято телефоном, держащимся на весу. Угол неудачный, кадр прыгает, но видно главное.
Дверь распахивается. В комнату входит стриптизёр.
Он одет в костюм полицейского: кожаная куртка, фуражка, тёмные очки. Слишком театральный, чтобы быть смешным. Слишком уверенный, чтобы казаться случайным. Девушки кричат. Свистят. Хлопают. Телефоны вскидываются вверх, снимая происходящее со всех ракурсов.
Он подходит к Эльвире. Она не отступает. Встаёт, делает шаг вперёд — и смотрит на него пристально, не отводя взгляда. На её лице появляется другая улыбка. Не светлая, не игривая. Хищная. Она медленно протягивает руку и касается его груди кончиками пальцев, как будто проверяет качество товара.
Затем она оборачивается к подругам, поднимает бокал, делает глоток. Поворачивается обратно, берёт мужчину за галстук и уверенным движением усаживает его на стул перед собой.
Дальше всё происходит быстро. Но каждый жест — ясен, как на репетиции.
