Альбина вошла в свою маленькую квартиру, бросила сумку на пол и, не включая свет, опустилась на кровать. Тишина была оглушающей, нарушаемой только ее собственным дыханием, которое вдруг стало неровным, прерывистым.
Телефон вибрировал не переставая, его экран моргал, освещая угол комнаты холодным голубым светом. Звонил Дима — его имя вспыхивало снова и снова, как маяк, который она не могла заставить себя увидеть. Звонила Эльвира — ее сестра, ее предательница, чье имя на экране резало, как нож, заставляя Альбину сжимать кулаки. Звонил даже Артур, и каждый его вызов был как издевка, как напоминание о том, что он все еще думает, что имеет право на ее внимание. А следом — незнакомый, скрытый номер, настойчиво, раз за разом, как будто кто-то знал, что она там, в темноте, и пытался пробиться через ее стены.
Ни на один звонок она не ответила. Зачем? Что могли сказать ей Дима, Эля, Артур? Что могли изменить их слова? Извинения, объяснения, оправдания — все это было пустым, бесполезным, как ветер, который кружил листья в парке. Она не хотела слышать Димину боль, которая была не слабее, чем ее собственная, как Эля будет плакать, как Артур будет повторять свои "прости". И уж точно она не хотела знать, кто звонит с этого скрытого номера — очередная попытка мира напомнить ей, что она не может просто исчезнуть.
Альбина легла на кровать, подтянув колени к груди, не раздеваясь, и закрыла глаза, но темнота не приносила облегчения. Боль, которую она сдерживала весь день, теперь хлынула наружу, как река, прорвавшая дамбу. Она не плакала — не могла. А может - не хотела.
Телефон вибрировал скрытым номером - она просто молча умирала.
Утро облегчения не принесло. С первыми лучами солнца и летней духотой, проникающей даже через прохладу утра, Альбина ощутила себя словно в склепе, в душном, давящем на голову склепе из собственного тела и мыслей. Подушка, простынь, одежда, одеяло все насквозь промокли от ее пота, липли к телу, видимо ночью ее не слабо трясло. Но встать и дойти до ванной она даже не пыталась. Только сбросила с себя одежду и сползла на пол.
Все, чем она жила ранее, все, во что верила, все что уважала и ценила, казалось ей сейчас пустым и ненужным. И дело было даже не в Артуре. Кто из людей не переживал предательство и измену, кого не бросали ради других? Нет. Дело было в том, что она изначально жила не правильно, не так, как должна была жить.
Кому нужна была её доброта, которой она так гордилась? Те улыбки, что она дарила прохожим, тёплые слова, которыми согревала друзей, бесконечные часы, проведённые за чужими заботами? Кому нужна была её любовь, которую она разливала щедро, как воду из треснувшего кувшина, не замечая, что сама остаётся пустой? Кому нужна была её забота, её привычка замечать мелочи — как кто-то сутулится от усталости, как дрожит голос от скрытых слёз, как тень одиночества ложится на чужие лица? И главное — кому нужна была она сама? Та Альбина, что верила в добро, в светлый, справедливый мир, в то, что любую беду можно одолеть, если приложить достаточно усилий? Та Альбина, которая смотрела на людей с гордостью и надеждой, будто они — её большое, шумное, несовершенное, но любимое семейство?
Теперь она видела лишь пустоту. Люди, которых она считала близкими, растворялись в своих делах, их лица в её памяти становились размытыми, как отражения в мутной воде. Её доброта не спасла никого, её любовь не удержала Артура, её вера не защитила её саму. Лёжа на полу, она смотрела в потолок, где паутина в углу дрожала от лёгкого сквозняка, и думала: может, всё это время она была лишь тенью, отбрасываемой чужими жизнями? Может, её настоящая суть — это не свет, а эта тьма, что теперь сгущалась в груди, давила на рёбра, не давая вдохнуть?
Гнева не было, злости не было, была лишь боль: внутренняя, та, при которой каждый вздох кажется подвигом и физическая, от которой слезы наворачивались на глаза, которая пронзала каждую клеточку ее мозга, стоило сделать лишь одно движение, даже просто повернуться на бок.
