Дима швырнул телефон на стол, и тот с глухим стуком ударился о деревянную поверхность. Впервые в жизни Альбина видела его таким: его трясло от бешенства, от ненависти, от боли, которую он больше не мог держать в себе. Его кулаки сжались, а дыхание стало тяжёлым, рваным, как у зверя, загнанного в угол. Альбина смотрела на него, и её собственная ярость, смешанная с отчаянием, отражалась в его глазах.
А потом Альбина закричала. Её крик разорвал тишину, как вой раненой волчицы, у которой отняли всё, что она любила. Он был диким, надрывным, полным боли, что копилась годами, вырываясь теперь в бессвязных, хриплых фразах. Её тело била дрожь, слёзы текли по щекам, смешиваясь с пылью на коже, но она не могла остановиться. Она вскочила на ноги, шатаясь, словно пьяная, и её голос, сорванный, полный ярости и отчаяния, заполнил маленькую кухню, отражаясь от облупившихся стен.
— Никто! — кричала она, глядя на Диму, но видя перед собой лица матери, сестры, всех, кто отворачивался от неё. — Никто, Дима! Теперь я поняла… Всё поняла! Они никогда не видели меня! Никогда! Я для них — пустое место! Удобная, да? Всегда на подхвате, всегда с улыбкой, всегда готовая выслушать, помочь, подставить плечо! Но любить? Быть любимой? Нет, это не для меня! Это для Эльки! Для её сияющих глаз, для её смеха, для её… её чёртовой жизни, которая всегда важнее моей!
Она задохнулась, но продолжила, её голос дрожал, срываясь то на хрип, то на истерический смех. Она схватилась за край стола, чтобы не упасть, и её пальцы побелели от напряжения. Её взгляд метался по комнате, словно искал ответы в потрескавшемся линолеуме или в тенях на потолке.
— Мама… — Она сплюнула это слово, как яд. — Мама всегда любила её больше! Всегда! Я была просто… тенью! Тенью Эльвиры! «Аля, будь умницей», «Аля, не спорь», «Аля, Эля лучше знает»! А я что? Я старалась! Я верила, что если буду доброй, если буду любить, если буду… чёрт возьми, идеальной, они меня заметят! Но нет! Я — кошелёк, Дима! Опорная стена, которую можно пинать, пока не рухнет! А Паша… — Она захохотала, но смех был полон слёз, резкий, как звук разбитого стекла. — Паша! Вот мой уровень, да? Мой потолок! Быть с кем-то, кто меня использует, кто видит во мне только… что? Не любовь, не страсть, а просто… «Аля сойдёт»! Пашенька- вот мой потолок, Дима! Ты знаешь, как это было? Его звонки среди ночи, его сообщения, полные угроз, его тень за углом, когда я возвращалась домой! Я боялась, Дима! Боялась, а мама… мама сказала: «Сама виновата, Аля, не надо было его провоцировать»! Провоцировать! Я просто хотела быть любимой, а получила… это! Это мой предел, да? Это всё, чего я достойна в их глазах? Быть жертвой, быть использованной, быть той, кого можно бросить, потому что я не Эльвира!
Её голос сорвался, и она рухнула обратно на пол, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать то, что ещё оставалось от неё самой. Слёзы текли неудержимо, оставляя мокрые пятна на её коленях, а грудь вздымалась от тяжёлых, рваных вдохов. Она дрожала, её пальцы впивались в кожу рук, оставляя красные следы. Дима смотрел на неё, и его лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами, было смесью боли, гнева и беспомощности.
Они смотрели друг на друга, понимая, что пламя сжирает их обоих.
Альбина собрала себя по кускам, словно разбитую вазу, склеивая осколки дешёвым скотчем, который вот-вот отвалится. В понедельник она появилась на работе — бледная, с тёмными кругами под глазами, но с прямой спиной и пустым взглядом, который не выдавал бурю внутри. Она не вернулась в свою квартиру — тот дом, пропитанный запахом её боли, стал чужим, невыносимым. В субботу, стиснув зубы, она собрала всё необходимое: одежду, несколько книг, старую кружку с отколотой ручкой, которую любила больше остальных. Позвонила хозяйке, сухо извинилась за внезапный отъезд и съехала, не оглядываясь. Её новым убежищем стала захламлённая, но уютная однушка Димы — маленькая, с потёртым диваном, заваленным журналами и компьютерными железками, и окном, через которое пробивался мягкий свет, падающий на стопки немытой посуды. Здесь пахло кофе, старыми книгами, металлом и чем-то родным, что позволяло дышать.
Телефон она больше не проверяла. Пропущенные звонки от матери, от Эльвиры, от Артура — все они остались без ответа, как крики в пустоту. С матерью говорить не хотелось — её слова, её равнодушие всё ещё жгли, как соль на ране. Эльвира, её сестра, чьё имя вызывало лишь горький привкус во рту, была вычеркнута из её мира. Артур пытался дозвониться — трижды, судя по уведомлениям, но Альбина лишь стирала его имя с экрана, не чувствуя ничего, кроме холодной пустоты. Она не хотела слышать его оправдания, его голос, который заставлял её сердце биться быстрее.
