Сам не знаю, как я нашел бар и зачем в него зашел. Вероятно, повинуясь некоему инстинкту. Оказался на мощеной рыночной площади, наткнулся на вывеску и ступеньки в подвал и вошел. Не знаю, что я искал. Уж точно не завтрак. Но таков инстинкт – когда просыпаешься в чужом городе, утром нужно поискать завтрак.
Я боялся что-либо тут есть. Будто глоток напитка или кусок еды могли навсегда пленить меня в мире призраков.
По улице проехала конная повозка, а сразу за ней – горящий мотоцикл из моих времен, быстрый и приземистый, с задранным задом, увлекая за собой струю дыма и огня, будто сбитый самолет.
Я вошел в бар.
Он был открыт, там даже сидели несколько клиентов.
Внутри было темно, пол усыпан мелкими опилками, сквозь затянутые паутиной окна падало немного света.
Я сел за обшарпанный покосившийся столик и свернул самокрутку, понятия не имея, что делать дальше.
Один из клиентов походил на пятно черного дыма с очертаниями человека. Внутри похожей на облако головы парили глазные яблоки, словно подвешенные в черноте мячики. Другой сидел понуро свесив голову и барабаня пальцами по столу. На нем был истлевший черный пиджак в пятнах, а его пальцы напоминали детали фортепиано. Виднелись замысловатые тяги и деревянные суставы, подушечки пальцев оклеены грязно-белым фетром. Еще один выглядел как область пространства в форме человека, где парили, точно обрывки, кисть руки, кусок черепа с глазом и ухом, два или три кусочка челюсти и множество прочих фрагментов, устойчиво соединенных друг с другом, будто остальное тело было на своем месте, но невидимое для глаз. Человек-мозаика.
Ладно. Каждый выглядит так, как он себя представляет и как себя ощущает.
Откуда-то доносилась грустная мелодия пианино, бармен протирал грязной тряпкой стаканы. Казалось, стоило мне войти, и наступила внезапная тишина. Я чувствовал на себе взгляды, бросаемые откуда-то из мрака.
– Что угодно?
– Кофе, – машинально ответил я. – Крепкий. И стакан воды.
Лишь тогда я вспомнил, что нахожусь в Междумирье и у меня нет денег. Даже не знаю, чем тут платят. Там, в реальном мире, я богат. Я забыл, что значит жить без гроша. Полностью. Хотя бы за стакан воды – чем заплатить? Гильзой? Поцелуем? Билет я отдал.
«Слышали? Он хочет кофе», – донесся до меня чей-то шепот.
– Минуту.
Высокий худой блондин с кудрявыми волосами, в старомодных роговых очках и армейской куртке встал со своего места и присел за мой столик. Казалось, он состоит в основном из лица с вросшими роговыми очками с коричневыми стеклами, парящего в воздухе будто театральная маска. Однако за ним маячила сетка светящихся нервов, похожих на раскаленные провода.
Бармен отошел, вытирая резиновые руки о фартук.
– Новенький? – спросил блондин, глядя на мои пальцы, которыми я сворачивал самокрутку.
– Прошу прощения?
– Недавно в городе?
– Вчера приехал. Ночным поездом, – ответил я. – И лучше тут не сиди. У меня нет денег. Сейчас будет скандал.
– Ад или дурдом?
– В смысле?
– У нас тут две категории людей. Одни знают, что произошло и где они. Такие сидят в этой забегаловке. Это ад, брат. Другие делают вид, что ничего не случилось. Не отдают себе отчета. Бродят по улицам, что-то готовят, крутятся как белки в колесе. Будто они живы. Дурики. Те даже толком не знают, кто они. Хуже, чем духи. Дурдом. Я спрашиваю, к какой категории ты себя причисляешь – к аду или дурдому?
– Я проездом, – сказал я.
– То есть как?
– Я живой, – объяснил я. – По крайней мере пока.
– Тут нет живых, приятель. Либо адики, либо дурики. В этой забегаловке сидят адики. Тут не заказывают кофе. Здесь нет кофе, впрочем, зачем его пить? Но Антось может тебе заварить. Вкуса никакого. Как пепел.
– Я живой, – повторил я. – Умею входить сюда, в этот мир, а потом возвращаться в свое тело. Умею жить и тут и там. А кофе – это по привычке. Что я должен был заказать? «Аве Мария»?
– Значит, дурик. Но на этот раз любопытный. А как ты собираешься вернуться, дружище?
– Обычно это не проблема, – устало сказал я. – У меня есть свои способы. Все дело в том, что по ту сторону у меня свистнули тело. Так что, дружище, вполне возможно, что скоро я откину копыта. Либо это уже произошло, а я ничего не заметил. В таком случае мой ответ – я однозначно из адиков.
– Чего ты дрожишь? Со страху?
– Нет. Просто так себя чувствую. Трясет.
– Привыкнешь. Как ты провел ночь?
– Встретил одну, на вокзале…
– Вдову?! Но ведь… Как ты смог от нее уйти? Ты не похож на…
– На Леона? Пожалуй, еще немного, да. Не знаю. Голова кружится. Но все равно уже лучше.
– Антось! Две порции! За мой счет! – крикнул блондин.
Бармен поставил на поцарапанный стол бутылку с чем-то мутным и две рюмки, неприятно напоминавшие надгробные лампадки.
Блондин протянул руку.
– Казимеж Пыровский, актер. Очень приятно. Мертв уже… лет пятьдесят как. Еще не встречал смельчака, которому удалось уйти от вдовы.
Мы пожали друг другу руки. Я – с опаской, поскольку сеточка нервов, которую я видел перед собой, казалась нежной словно муслин, но мою ладонь сжали сильные пальцы.
Бутылка была початой, сургуч на горлышке раскрошился, но пробку аккуратно воткнули на место.
