– Пусть себе, мать его растак. Тут всё на вкус как пепел. Дрянь, а не махорка. Хоть бы глоток «жизни» дали, что ли.
– Дадут, когда всему придет конец. Такая уж судьба. – Я снова получил пинка под ребра. – Лежи, падаль!
Внезапно я услышал нечто похожее на жужжание свинцовой осы и мягкий хруст мясницкого топора, делящего тушу. Раздался странный звук, не то вскрик, не то кашель, и возле моего лица упала зажженная папироса.
Конвоир грохнулся коленями о доски и свесил голову, будто отдавая поклон. Я увидел белое, лишенное человеческих черт, словно маска мима, лицо. С синих губ стекала струйка смолисто-черной густой жидкости. Трупная кровь.
Это длилось всего долю секунды, а потом на нас обрушилась канонада – чудовищный грохот десятков выстрелов, сливавшихся в оглушительную беспорядочную дробь, словно разверзлось небо. Грузовик на что-то налетел, послышался звон стекла – обычного стекла, как от бутылки, а не хруст безопасно трескающегося триплекса. Водительская кабина сотрясалась от ударов. Я осторожно поднял голову.
Первый конвоир давился от хрипа, содрогаясь в судорогах на деревянном полу, второй присел, прячась за бортом, и стрелял куда-то в туман из маслянисто поблескивающего пистолета с длинным дулом.
Перевернувшись на бок, я поджал ногу и со всей силы пнул его под мышку. Его отшвырнуло к заднему борту, пистолет выпал из руки и заскользил по доскам. Рядом оглушительно грохнуло, раздался отчаянный вопль, затем очередные серии выстрелов, будто стальные шарики сыпались на барабан.
Еще раз дав пинка в лицо, я бросился к пистолету, и тут голова конвоира взорвалась в нескольких местах. Он тяжело повалился на меня.
Я столкнул с себя тело, слыша крики атакующих.
Канонада стихла, раздавались лишь одиночные выстрелы.
Загремели засовы, и мгновение спустя борт опустился. В кузов ловко вскочил человек в коричневом, перетянутом поясом плаще и высоких сапогах. Увидев меня, он замер, подняв пистолет-пулемет «стэн».
Я почувствовал себя отчасти в кино, а отчасти – в сумасшедшем доме.
– Пан ротмистр! – заорал незнакомец. – У них был пленный! Докладываю – тут кто-то есть!
Второй конвоир, тот, с которым я сражался, со стоном поднялся, отчаянно пытаясь удержать опилки, которые струей сыпались из его разбитой головы и продырявленной груди.
– Почему я не умираю?! – прохрипел он. – Почему я не могу умереть?!
– Потому что ты давно мертв, – сказал я.
«Стэн» оглушительно затарахтел, рассыпая горячие гильзы. Конвоир превратился в облако опилок и пыли, но мужик продолжал методично стрелять, будто хотел разорвать врага в клочья или будто в его руках вместо оружия был огородный шланг, которым он хотел окатить свою жертву.
Я с трудом отполз назад и слез с грузовика.
– Эй, приятель, может, хватит? Похоже, с него достаточно.
Партизан поднял дымящийся ствол.
– Он готов вернуться, падаль. Если их как следует раскурочить, иногда они не возвращаются. Ты свободен, друг.
Лимузин стоял покосившись, упираясь радиатором в дерево; из-под капота поднимался густой смолистый дым. Вокруг стояли оборванные люди в разнообразных мундирах различных эпох, суконных камзолах, пятнистых камуфляжных куртках и гражданской одежде.
Я смотрел, как кто-то в рыжем мундире полевой пехоты и фуражке времен Первой мировой швыряет гранаты с деревянными ручками в кабину лимузина, рядом другой в серо-буром камуфляже и краковской шапке одобрительно наблюдает за ним, закинув на плечо ствол ППШ.
Снова раздался грохот, заставив меня присесть. Кто-то рассмеялся.
– Привыкнете, – сказал худой бородатый тип с аристократичными чертами лица, в конфедератке с длинным козырьком. Спрятав пистолет в кобуру, он протянул мне руку.
– Ротмистр Гром.
Я пошевелил руками.
– Ох, покорнейше прошу прощения! Слон, давай сюда какие-нибудь кусачки, бегом!
– Так точно, пан ротмистр!
Они разрезали проволоку. Поморщившись, я потер запястья.
Кровообращение возвращалось вместе с чувством, которого мне никогда не хотелось бы больше испытать. Я едва сдержался, чтобы не закричать.
– Они все еще шевелятся, пан ротмистр.
– Сжечь… – ответил Гром. – Сжечь эту падаль дотла.
– Все равно наверняка вернутся…
– Не рассуждать, исполнять! – Он повернулся ко мне и пояснил: – Если их сжечь, иногда они не возвращаются… Идем отсюда. Наверняка с вас хватило впечатлений.
Воистину. Я получил их столько, что даже не знал, что сказать.
В лесу, среди тумана, располагался лагерь. Столы и лавки из оструганных жердей, накрытые бревнами землянки в склонах холмов.
Я смотрел на это, все еще не зная, что сказать.
Они возвращались группами, смеясь и похлопывая друг друга по спине, ставили в сторону боевые косы, автоматы Шмайсера, «стэны» и ППШ, отстегивали сабли. Кто-то расставлял на столе жестяные миски. Один сидел на лавке, постанывая от боли, а товарищ вправлял ему сломанное предплечье, скрепляя его кусками жести, по которым небрежно постукивал молотком.
– Столько уже лет, в этом лесу… – проговорил ротмистр. – Мы тут одичаем… Прошу прощения, но ваша кровь…
Он дотронулся до моей куртки и взглянул на свои пальцы, испускающие рубиновое свечение.
