Пепел книжных страниц полностью

Безымянный долго и нудно вещал о психологии, криминологии и прочих логиях, и Нина, сославшись на головную боль, выскользнула из-за стола.

Пульхерия всплеснула пухлыми руками:

– Милая моя, вчера у вас пальчик болел, сегодня голова! Что с вами?

Пробормотав, что старость не радость, Нина удалилась, закрывшись в своей комнате, и улеглась на кровать. Почувствовав, что под матрасом что-то бугрится, она встала, откинула его – и, увидев сверток с деньгами от Алеши, вспомнила, что сама спрятала их здесь.

Что же, и пусть старика Карамазова убили, в конце концов, его должны были убить. И не все ли равно, каким образом его лишили жизни?

И кто это сделал.

Ее цель иная – спасти от верной гибели от прогрессирующей чахотки Илюшечку Снегирева. И теперь, с учетом денег от Алеши, а также драгоценностей, которые всучила ей Грушенька, у нее была преизрядная сумма, которая обеспечит мальчику наилучшее лечение в Сиракузах.

Или, как говаривал покойный Федор Павлович, в Гипотенузах.

Нина ощутила даже некоторое подобие жалости. Нет, мерзавцем старый Карамазов был первостатейным, однако значило ли это, что кто-то имел право лишить его жизни?

Размышляя над этим, она и заснула, ибо прошлая бессонная ночь дала о себе знать.

В себя Нина пришла от резкого стука, уверенная, что кто-то барабанит во входную дверь дома. И только подскочив на кровати, поняла, что стучат в дверь ее каморки.

Решив вдруг отчего-то, что совершено еще одно убийство и что жертвами стала чета Безымянных, Нина осторожно подошла к двери и, осматриваясь в поисках орудия защиты, произнесла сиплым голосом:

– Кто это?

Раздался сдобный голос Пульхерии:

– Ах, Нина Петровна, отворите, беда-то случилась какая!

Значит, Пульхерия была жива, а судя по тону, ее всезнающий супруг – нет?

Распахнув дверь, Нина вдруг увидела, что на лестнице Пульхерия не одна, а за ней толпится несколько серьезного вида мужчин, из которых она знала только стоявшего одним из последних доктора Дорна.

Его лицо было крайне напряжено.

Вперед выступил высокий дебелый старик в пальто и в фуражке с кокардой, провозгласивший:

– Нина Петровна Достоевская? Я – исправник Макаров. Эти господа, что со мной, – судебный следователь господин Нелюдов, господин товарищ прокурора Вышинский, а также медик господин Дорн.

Мужчины заполонили комнату, а Пульхерия куда-то исчезла, хотя Нина не сомневалась, что далеко она никуда не делась, подглядывая с лестницы за происходящим в каморке ее жилицы. В глаза ей бросились зеркально сверкающие, совершенно не вязавшиеся с напряженной ситуацией сапоги одного из мужчин, кажется, невысокого франтоватого товарища прокурора с внушавшей трепет фамилией – не иначе насмешка фортуны! – Вышинский.

– Чему обязана вашим визитом, господа, причем в столь поздний час? Я спала! – заявила Нина, а тонкий белесый молоденький человечек в очочках, кажется, судебный следователь, неожиданно гулко гаркнул:

– Видимо, потому, что всю прошлую ночь провели на ногах, госпожа Достоевская?

Нина задохнулась от подобной бестактности, а следователь, уже оказавшись около ее кровати, рывком сорвал матрас и победоносно указал на сверток:

– Что и требовалось доказать! Смотрите, пачки ассигнаций! Думаю, тысячи на три потянет. Как раз на ту сумму, которая была похищена у убитого.

И, повернувшись к Нине, тонким голоском заявил:

– Что же, осталось только найти похищенное у жертвы бриллиантовое колье, но даже и без оного все предельно ясно. Госпожа Достоевская, если же, конечно, это ваше подлинное имя, должен вам объявить, что вы обвиняетесь в зверском убийстве Федора Павловича Карамазова, приключившемся прошлой ночью. Ага, у вас на руке свежие порезы – не от орудия ли убийства, турецкого ятагана, коим вы раскроили череп жертве?

Порезы у нее были от оконного стекла, которое она, спасаясь от сексуально озабоченного Федора Павловича, разбила тем самым турецким ятаганом, которым спустя некоторое время некто воспользовался, дабы лишить жизни старика Карамазова.

Некто – но никак не она! Но поверят ли этому люди, пришедшие ее арестовывать?

То, что он вещал далее, Нина не расслышала, потому как комната перед ее глазами завертелась, и если бы не подоспевший и подхвативший ее доктор Дорн, она брякнулась бы прямо на пол, перед группой облеченных властью мужчин, пришедших, чтобы арестовать ее за убийство.

За убийство старика Карамазова.

В себя Нина пришла оттого, что кто-то насильно поил ее, судя по резкому запаху и обжигающему вкусу, коньяком. Приподнявшись, девушка поняла, что возлежит на диване, и вдруг решила, что ей просто привиделся дурной сон.

Но, судя по напряженной физиономии доктора Дорна, который держал около ее губ бокал с коньяком, это было не так.

Далеко не так.

Заметив, что Нина оклемалась, он тихо произнес:

– Терять нельзя ни мгновения. Вас сейчас увезут, тюремная карета уже внизу. И, оказавшись в их руках, вы уже вряд ли выйдете обратно.

Он что-то вложил в ее руку и продолжил: