Стоял самый жаркий послеполуденный час, когда изнываешь на липком тюфяке, истекая по́том, и про себя молишься о том, чтобы поскорее сгустились сумерки. Рис, как будто задремавший, рывком уселся. Его движение было таким внезапным и резким, что Тибор поневоле отреагировал, как на угрозу, и тоже вскочил, обшаривая взглядом окружающее пространство. Все спокойно, все залито вязкой солнечной смолой.
– Чтоб тебя… Опять сороконожка?
– Нет, – Рис выглядел ошеломленным. – Я уловил, куда они направляются.
– Кто – они?
– Герцог и Лорма с Гонбером. Они идут к Унбарху. Вот буквально сейчас дотянулся и поймал…
– И что это значит? – переведя дух, спросил Тибор.
– Для них – пока не знаю, а для Сонхи – ничего хорошего.
Пирушка была в разгаре. Герцог угощал избранное общество ратой – прозрачным как слеза «огненным напитком», крепостью превосходящим любое вино. С ним пили ее высочество Лорма, сотники, двое черноусых ибдарийцев в богатых халатах из набивного шелка и Рен.
Гаян примостился во дворе под окном, рядом со слугами ибдарийских витязей. Те болтали по-своему и удостоили его вниманием один-единственный раз, когда отобрали кусок жареного мяса (глиняную миску с угощением от господских щедрот вынес парнишка с кухни). Гаян принял удар судьбы безропотно, как ему и полагалось. Он ведь был немым кажлыком, выкупленным госпожой Ренарной у работорговцев. Загорелый, не хуже местных, до цвета канфы, заросший бородой, с подбитым глазом и опухшей скулой (простейший способ изменить до неузнаваемости породистые черты лица), он не производил мало-мальски внушительного впечатления.
Пусть его третировали чужие слуги, Рен приходилось хуже: она не любила рату. Всегда предпочитала сладкие вина, тут у нее вкусы были самые что ни на есть дамские. Вливать в себя милый сердцу герцога напиток она согласилась бы разве что из далеко идущего расчета – как сейчас, например. Сейчас они
В отроческом возрасте Гаян был влюблен в принцессу Лорму – а как же без этого? Подстерегал ее в дворцовых коридорах, чтобы отвесить, обмирая, скованный поклон и потом вспоминать, с каким выражением лица она прошла мимо. Прекрасная, загадочная, царственная, обладающая острым, как лезвие кинжала, умом, она была для него истинной Госпожой, которую можно только боготворить. Герцогом Эонхийским он в ту пору тоже восхищался. Вилял перед ними хвостом не из раболепия, а от неуемного восторга.
Камнем преткновения стал Гонбер. Сдержанный молодой человек приятной наружности, не стремящийся привлекать к себе чрезмерного внимания. Наслушавшись, что о нем рассказывают, и убедившись, что это не оговоры, юный принц Венсан пошел к ее высочеству Лорме. За разъяснениями и не только. Он ведь тогда вообразил, что кто-то вынуждает ее терпеть Гонбера, и хотел предложить свою помощь, свой меч, свою жизнь – пусть она только скажет, что надо сделать… Что ж, она много чего сказала. Такого ужасающего разочарования он не испытывал ни до, ни после.
…Гонбер прекрасен, а в иные моменты еще и трогателен, Гонбер – ее любимый хищник, и она никому не позволит с ним расправиться. А что касается того, что он пытает и убивает горожан, так мало ли, кто и почему убивает горожан, и что вообще такое эти горожане, и зачем они нужны, если нельзя поступать с ними по своему усмотрению?..
До глубины души потрясенный, то и дело сглатывая слезы, Венсан отправился к магам – к одному, к другому, к третьему. Возможно, Лорма околдована и надо освободить ее от злых чар? Он надеялся на это, как приговоренный к смерти надеется на то, что к эшафоту в последний миг примчится гонец с указом о помиловании.
Оказалось, что принцесса ни на полстолько не под чарами, и все, что творит Гонбер, происходит с ее ведома. Любовь Венсана погибала медленно и мучительно, словно здание, в котором от подземных толчков раскалываются стены, обваливаются перекрытия, а потом оно рассыпается на куски, исчезает в разверзшихся трещинах… Потому что любовь и кишки методично выпотрошенных ионхийских имяреков – это вещи несовместимые. По крайней мере, так оно было для принца Венсана.
