– Дядя Михаил Александрович. При моем скромном участии. Объясняли, где только могли, твою полную невменяемость, внепартийность и непонимание происходящего. В конце концов жандармы вроде бы убедились…
– Ты участвовал? Я думал, ты только и мечтаешь от меня избавиться! – улыбнулся Максимилиан.
– Не таким образом, – серьезно ответил Александр. – Но – что же тюрьма? Ты, на вид, как будто даже поправился…
– Разумеется. Я прекрасно провел время. Если бы не смертники… Это ужасно! Но прочее… Познакомился с массой интересных людей. Все, все – такие душки! С самого начала, как заперли камеру, подходит ко мне с листком и говорит: «Я – Егор Головлев, партийная кличка, естественно, Иудушка. Вы к какой партии принадлежите? Как ваше партийное имя?» Отвечаю: «К партии декадентов! Группа пифагорейцев! Партийная кличка – Арайя.» И что же? Висел на стене листок:
Членов РСДРП – столько-то, такие-то, из них большевиков… меньшевиков…
Эсеров – столько-то,
Максималистов-экспроприаторов – столько-то,
Декадент-пифагореец – один!
Вся камера считалась коммуной. Безделия не терпели. Целый день в трудах. Утром – занятия. Одни учат, другие учатся. Представь – здоровенный пролетарий с завода сидит, решает задачки, пыхтит над грамматикой. Потом часы пропаганды. Сядут парами и бу-бу-бу… Более сознательные объясняют тем, что подичее, суть революционного процесса.
– А ты что же?
– Я попросился к меньшевикам, они попонятнее, и тоже – объяснял экспроприаторам, пропагандировал уменьшенную кровожадность, эволюционный подход… Впрочем, их потом все равно всех в расход пустили… Эх… Вечером – развлечения. Я – доклад сделал по Канту, прочел реферат по позднему Риму, большевики стоя аплодировали, что-то там видно с их взглядами совпало. Танцы, разучивание революционных песен обязательно (я бабушке потом напою, ей понравится), театральные сцены (тот самый Головлев – просто гениально царя Бориса изображал), пантомима – «Буржуй и пролетарий», рабочие на гребенках играли…
– Ты как будто про сумасшедший дом рассказываешь… – задумчиво сказал Александр. – И сам заразился. Слова, как вши или блохи. Перепрыгнули. «Пустить в расход» про убийство – чего стоит! Бабушка с кресла упала бы…
– Да нет, ты не понимаешь, это нормальная как раз, сегодняшняя жизнь, – Максимилиан погладил мягкую, слегка отросшую за время заключения бородку. – Ты вот сидишь в углу, никакой, ни о чем, ни к чему. Общительный, как таракан запечный и черный, как картошка печеная. Прежде, помню, не был таким. От чего так?
– Картошка испеклась в огне, – невесело усмехнулся Александр.
– Ты имеешь в виду пожар в Синих Ключах? Гибель твоего опекуна и девочки Любы? – серьезно переспросил Максимилиан. – Это ужасно, конечно. Но надо жить дальше. Здесь и сейчас, а не в прошлом и пыльных фолиантах.
– Я пытаюсь… Но там, в прошлом, в углях Синих Ключей осталось еще кое-что, чего ты не знаешь.
– Мне надо знать?
– Нет. Нет, решительно.
