Александр Волков. Так его звали. Так теперь зовут и меня. Меня сделали врагом Империи, предателем, изгоем, пеплом на сапогах судей. Продали за что-то, чего я даже не совершал. Может, и совершал. Я ещё не знаю, кем он был, но знаю одно — то, как его ломали, как топтали — точно нельзя просто взять и простить. Ни за что я не поступлю так. Каждый из них заплатит своей кровью.
Я почувствовал, как внутри поднимается злость. Сначала — как отголосок где-то далеко. Потом — как пульс моего сердца. Ровный, ритмичный. Не тот, что от страха или усталости. Этот был намного глубже.
Я медленно сел, обхватил колени руками. Тело казалось чужим, но уже не враждебным. Просто… ослабленным. Но внутри — в груди, где у обычного человека сердце, у меня билось нечто иное. Угли разжигались, я становился лучшей версией себя. Более сильной, более смелой. До безстрашия.
Я видел, как горел герб. Как сжигали имя моего рода. Как люди в мантиях решали, кто достоин жить, а кто нет. И видел — в их глазах не было уверенности, они боялись. Они боялись того, что может вернуться им и правильно делали.
Может, они что-то знали. Может, не знали ничего. Но клеймо предателя они выжгли не на теле сами и вот я здесь. Очень сильно сжал свои кулаки, челюсти свело от ярости наполняемой меня в этот момент.
Я не помнил всего, но уже знал главное: мне не обязательно вспоминать, чтобы мстить. У меня было уже достаточно информации для вендетты.
Месть — она не требует памяти. Только цели и немедленных действий.
Кто-то окликнул меня — из тех, с кем мы прибыли в обозе. Я не ответил. Просто встал и посмотрел на дорогу, которая вела вперёд. Как раз в этот момент солнце вылезло из-за склона. Лучи упали на клинки, на лица, на мокрую траву.
Все думали, что я сломлен. Что мы все — сломлены. Но они ошибались. Я только проснулся.
— Чёрт бы побрал эту Империю, — выдохнул кто-то рядом.
А я подумал: поберёт. Я сам позабочусь об этом. Я не стал завтракать с остальными.
Каша в жестяных мисках, дымящийся хлеб с пеплом от костра, слабый травяной отвар — всё это выглядело так, будто предназначалось не людям, а остаткам их. У всех был одинаковый взгляд: полупустой, смирившийся, отрезанный от жизни. Будто кто-то поставил точку, а они просто продолжают дышать по инерции.
А я чувствовал, как внутри что-то гудит. Растёт, расширяется. Злость превращалась в цель, цель — в план, а план — в решимость.
Я подошёл к краю стоянки. Там, где начинался склон. Ниже виднелась дорога, ползущая через равнину. За дорогой — лес. Тёмный. Старый. Молчаливый. Лес, о котором ночью шептались у костра. Кто-то говорил, что в нём живёт проклятие. Кто-то — что бродят отступники, людоеды, тени мёртвых.
Я слушал их тогда — и не чувствовал страха. Только раздражение. Эти суеверия были лишь цепями, в которые они сами себя заковали. Слабые всегда боятся тьмы, а для меня она была сило
— Через этот лес никто не ходит, — сказал водин из парней, тот, что рассказывал про вырезанный род. — А те, кто ходит… не возвращаются.
— А может, не хотят возвращаться, — ответил я. Впервые вслух этим утром.
Он удивился. Посмотрел на меня внимательнее. Что-то промелькнуло в его взгляде — не насмешка, не вызов. Признание. Словно он ждал, когда я заговорю.
— Хочешь свернуть с дороги? — спросил он.
— Я не хочу быть на ладони, — отозвался я. — Если нас снова будут искать, они пойдут по нашему следу. А в лесу — у нас есть шансы остаться незамеченными.
Он выдохнул. Помедлил. Потом кивнул.
— Говоришь, как человек, которому уже нечего терять. Это опасный голос.
— У меня не только голос. У меня теперь есть цель.
Из всей нашей группы со мной пошли только двое.
Первый — парень с разбитыми скулами и хитрющими глазами. Назвался Владом, хотя я не поверил. У таких лиц редко бывают настоящие имена.
Второй — долговязый с заиканием, но с умом. Я заметил, как он наблюдал за мной с первого дня. Остальные — остались. Боятся леса. Или того, что может встретить их в этом лесу.
— Если мы сдохнем, — сказал Влад, — Не вините меня. Я просто… не люблю умирать в ненадёжной компании.
— Сдохнем — значит, так надо, — ответил я. — Но если нет — значит, выберемся еще за свою жизнь, братцы.
Они кивнули. Мы собрали немного воды, засунули в холщовые мешки остатки сухаря и шагнули в тень.
Лес был тих. Даже чересчур. Только собственное дыхание и редкий треск сучьев под ногами. Кроны сомкнулись, как крышка гроба. Солнце почти не пробивалось. Трава — как выжженная, мёртвая. Птиц не слышно совсем.
Я шёл первым. Чувствовал каждый шаг. Каждую ветку, будто они хотели обвиться вокруг моих ног. Пространство дышало чем-то… древним. Зловещим. Но мне это было ближе, чем свет и поле.
Я не доверял миру, где всё ясно. Я знал — зло не в тенях. Оно сейчас на троне и у власти.
Шли часа два. Абсолютно без слов, в полной тишине. Потом раздался хруст.
Я обернулся.
Медведь — огромный, с тёмной шерстью и сломанным ухом — вышел из-за дерева, будто знал, что мы тут. Он не ревел. Просто шёл. Молча. Прямо на нас.
— Не двигайтесь и не говорите ни слова… — прошептал я.