Данилкин огляделся и только тут заметил машину, о которой уже успел забыть. Она стояла невредимая, целехонькая. И вдруг он почувствовал к ней такую ненависть, будто во всем виновата была она, а не те двое, что трусливо покинули ее и где-то прятались.
Подошло несколько любопытных. Данилкин поднял лицо, искаженное жалостью и гневом, и закричал:
— Что вы стоите?! «Скорую» надо!
Кто-то протянул ему фуражку. Кто-то подставил руки и помог осторожно оттащить Бабаева от полотна. И Данилкин сам побежал вызывать «скорую помощь».
Удар был страшный, неожиданный. Предательский удар. Торпеда — и та оставляет след, когда идет к кораблю, и, если им управляют ловко, он избегает столкновения. Топляк же несся в бурной и мутной воде Амура, сливаясь с ней, и был совершенно незаметен. Осев книзу комлем, он выглядывал на самую малость.
Моторная лодка «Казанка», словно птица в пенном размахе глади, вдруг присела на миг. И, ломая снежные крылья, погасив их, перевернулась. В осенней ледяной воде оказались люди. Трое мужчин.
Все, что было потом, походило на настоящую рукопашную, когда всё на последнем пределе: силы, страх, отвага. Где каждый и сам по себе и с теми, кто рядом. Один перед врагами и товарищами. Когда любые понятия о человеке, любые качества его уступают двум главным — мужеству и совести. В эти минуты, секунды, а иногда мгновения решается все. После будет поздно и для мертвого, и для живого. И каким человек проявил себя, таким останется в памяти людей. Трусом или героем. И не исправить уже, не доделать, не повторить.
Лодка не вся ушла под воду, как ни тянул ее тяжелый, захлебнувшийся мотор. Она задрала нос и оставила людям только скобу, приваренную спереди. Предложила как искушение. Потому что троим нельзя взяться за нее двумя руками сразу. Каждому можно уцепиться лишь одной рукой. Да и не всем пальцам найдется место. И еще надо дотянуться. А река увлекала, тащила вниз пудовая тяжесть промокшей одежды.
Они дотянулись. И мимо неслись берега.
— Выберемся, ребята! — выкрикнул Владимир Старовойтов. — Обязательно выберемся.
— Я-то ничего... Только, понимаете, плавать... не умею, — проговорил Рогозин, — а вы плывите... Не бойтесь, я продержусь...
А плыть от этого «спасательного круга» надо было немедля. Пока не окаменели от холода мышцы.
— Эх, Сашка, Сашка, а еще рыбак, — без злобы сказал Васильев. — Ладно уж... лично я два раза тонул... Даже с семьей... И сейчас обойдется.
И пошутил:
— Ты, Сашка, не воды, а рыбьей мести боишься... Видишь, я в третий раз тону, а хоть бы что...
У Рогозина стучали зубы. Васильев прочитал в его глазах страшный вопрос. Сказал строго:
— Не дури, Саша!.. Ты что? Не бросим тебя, друг...
Берега проносились в золоте, густой до синевы зелени, багрянце. Старовойтову виделась за ними тайга. Его тайга. Он был не только капитаном милиции и следователем. Еще и охотником, таежным следопытом. Ни один зверь не мог уйти от него. И вспомнилось ему: «Папа, у тебя есть ружье. Зачем тебе еще пистолет? Ты же из него не стреляешь?..»
Пистолет!.. Все они имели при себе пистолеты. Старовойтов, участковый инспектор милиции Васильев, инспектор ОБХСС Рогозин. Не с гитарой катались по Амуру.
«Открыть стрельбу?.. Услышат. Спасут. Обязательно спасут».
Но слишком разные берега. Свой берег если услышит, то придет на помощь, а другой — чужой. С того берега, может, только ждут выстрелов, и кто знает, чем они вдруг обернутся. Нет, нельзя стрелять. И пистолеты висели лишним грузом.
— Крепитесь, ребята, — подбадривал старший лейтенант Васильев.
— Не унывай, братцы! — закричал Старовойтов. — Стрелять нельзя. Давай лучше петь, погромче. Авось услышат свои.
И он стал петь во весь голос. А может, по старой русской привычке — от отчаяния перед явной гибелью.
Они пели громко, чтобы услышали люди и подали помощь. Скользила песня по вихрящейся глади к берегу. Для нее четыреста метров не расстояние. Но захлестывало горло волной. И слова, как камушки, которые бросают мальчишки, подскакивали и тонули. А те, что долетали до берега, падали в кусты, путались в листьях, глохли. Не прошла песня, не услышали люди.
Лодку несло. Уходили берега. «Тропинку бы под ноги. Таежную. Мягкую от листьев. Ступить ногой. Передохнуть...»
Всё под водой. Поверху лишь головы качаются да свинцовые плечи. И три руки со стеклянными пальцами. Расколются и отпадут. И еще накрыла, прижала огромная серая крышка неба. Все огромно, а ты маленький-маленький.
Поздно плыть, но надо. Кому-то уже одной рукой совсем невозможно держаться.
— Ладно, ребята. Снимайте с меня телогрейку. Я плаваю хорошо. Поищу помощь на берегу, — выговорил Старовойтов по буквам. Свело скулы.
— А доплывешь? — спросил Васильев, хотя знал: теперь это почти невозможно. Но они поделили невозможное. Вопрос — единственная поддержка.
— Доплыву. Стаскивай. — Телогрейка сразу ушла под воду.
— Помогай Саше.
Капитан оторвался от лодки, плавучего ледяного островка.