У туалетного столика матери — она на работе — на невысокий пуфик забрался мальчик. Когда он успел? Но сел — как прилип. Положил ладошки на коленки, приподнял мордашку и неотрывно смотрит на нас. Не с обычным детским любопытством, а сосредоточенно. Будто одному ему вдруг стало ясно, зачем пришли следователи, и от него одного зависит исход их вторжения. Такой притихший, но активный участник обыска.
Присутствие ребенка совсем ни к чему. Пусть уж старуха уйдет на кухню, прихватив мальчика.
— Мамаша, — обращаюсь к ней, — ладно уж, идите с мальчиком на кухню. Нечего ему здесь делать.
Однако она не торопится. Малыш смотрит на отца, как бы спрашивая его совета. Но тот не реагирует. Отвечает мамаша:
— Ничего. Пусть сидит.
Пусть так пусть, в конце концов их ребенок. Должно быть, рад, что остался. Но, заглянув в лицо его, особой радости не отметил. Так же серьезен.
У нас дело шло к финишу. Не блестящему: пока ничего не обнаружили. А ведь это четвертая квартира. Мы с Гавриловым обыскиваем вторую. Одну из главных. Еще на двух побывали товарищи. Кое-что успели изъять, но не существенное. То ли перепрятано, то ли уничтожено.
Гаврилов попросил старуху встать с кушетки.
Она встала, и он отодвинул кушетку от стены. Нагнулся и вдруг огласил комнату радостным возгласом:
— Нашел!
Отложив какое-то письмо, я пошел к Гаврилову за кушетку. Приподнялись, оживились понятые. Насторожился подозреваемый. Испугалась старуха.
— Ну-ну, покажи, — попросил нарочито спокойно. Находка должна выглядеть не случайным, а естественным результатом поиска.
— Подожди, пыль сотру, — томил меня Юрий, и наконец я увидел в его руке... игрушечный танк: шутка Гаврилова.
Танк невредимый, новенький. У мальчугана, который был весь любопытство, радостно заблестели глазенки. Еще бы, игрушка была потеряна безнадежно — и вдруг нашлась. Это как новый подарок.
Мальчуган спрыгнул с пуфика, стремясь к находке. И вдруг словно за что-то зацепился. И сел, обернувшись к отцу. Радость погасла, сменившись немым вопросом. О чем? Разве нельзя ребенку забрать свою игрушку? Так возвращаются на место еще не достаточно выдрессированные щенки, вспомнив запрет — не брать кусок от чужого.
Чего же мальчуган испугался? И вообще будто подменили его. Совсем не тот звонкий паренек, который встретил нас в коридоре. Не понравилось мне это. Но от замечаний воздержался. Лишь внимательно посмотрел на отца, стараясь понять причину запрета. Непонятно.
Гаврилов протянул танк мальчику и, когда тот взял, спросил:
— Чего ты испугался? Танк-то твой.
Малыш кивнул головой.
«Занятно», — подумал я и попросил:
— Дай-ка мне его на минутку.
Мальчик неохотно возвратил игрушку.
— Отдам, не бойся.
Игрушка простенькая, без завода, пустая внутри. Я повертел ее, потряс для верности, вернул малышу, невольно пожав плечами.
— Покатай его, покатай, — посоветовал, — наверно, он и стреляет?
— Конечно, стреляет, — подтвердил мальчик.
Он соскользнул с пуфика, крепко надавил на танк и резко прокатил. Танк затарахтел, а из-под тоненького стволика искрами забил огонь. Нехитрое устройство с кремнем.
Мальчик дважды провел танком по полу, оживляя комнату треском игрушечного боя. Видно, ему хотелось вдоволь наиграться вновь обретенной игрушкой, но он почему-то прекратил игру. И снова залез на пуфик. Кто успел отдать ему странное приказание: сидеть и молчать?
— Играй, малыш, играй. Ты нам не мешаешь.
И мальчуган снова посмотрел на отца, растерянно ожидая и его разрешения. Не отрываясь, смотрел и я. Ждали оба. Но не дождались.
«А почему, собственно, ему нельзя поиграть танком?» — подумал я.
Но объяснил Гаврилов:
— У танка кончились боеприпасы. Верно?
Малыш не подтвердил. Отец же повернулся к окну, нахмурив белесые брови. «До ваших ли игр мне?» — говорило его движение.
Тут вмешалась бабушка:
— Ничего. Потерпит. Уйдут люди — и наиграется... Сиди, сиди, не мешай.
Гаврилов завершил свой круг.
— Кажется, всё, — сказал он, захлопнув ящики туалетного столика. И огляделся. — Да, вот стульчики еще проверим.
Начал с кресла. Попробовал покрутить ножки. Как влитые. Потыкал пальцем в пухлую обивку. Поковырял кнопки. Осмотрел днище. Поставил.
Взял мягкий стул. Проделал ту же процедуру. Признаков тайника не обнаружил.
Гаврилов играл стульями, а я смотрел на ребенка. Мальчуган неотрывно следил за тем, что делал Гаврилов. И очень напряженно. Даже опустил руку с танком. К счастью, было всего четыре стула. Но чем меньше оставалось, тем сильнее напрягался мальчик.
Старуха поджала губы, а ее темно-вишневые зрачки, как пауки на красной паутине белков, поползли вниз, к полу. Но не искали что-то, а прятались. Безучастность зятя стала заметней. Активная безучастность. Наигранная.
Я тоже посмотрел в окно. Как и он. Виднелась плоская крыша дома напротив и голубятня на ней. Сквозь сетку белели голуби.
Остался один стул. Гаврилов перевернул его небрежно, осмотрел, поставил. Пальцы ребенка вцепились в обивку пуфика.
— Ну что же, — сказал я, — вот теперь, кажется, всё. Будем писать протокол.