Но это — предисловие, — продолжал Стригун. — Главное вот в чем... Главное, гражданин потерпевший от нас Степан Скопидомыч Лохов, в тебе заключено... Ты — всему голова! Всему нашему делу, всему преступлению, хотя я очень не люблю этого названия, но для ясности. Ты и почва, ты и защита нам, друг ситцевый!.. Другие потерпевшие, кормильцы наши, — карасики. Подвернулись вдруг бриллиантики по дешевке, с нашей помощью, конечно, заглотнули крючочек... и пузиком кверху. А как поняли, что не они надули, а их объегорили, тогда уж в милицию скорей поплыли. Помогите! Бес попутал! Значит, жадность да преподлость свою на беса списывать! А о том, что содействовали других облапошить, молчали. Затмение нашло! Ишь, доверчивые! Конечно, как их теперь обвинять? Их же крепко по карману долбанули, а у нас — нетрудовой доход. Такую операцию с тобой провернули, и не трудовой?
Он усмехнулся нагло и, привстав, громко, почти в крик, выпалил:
— А ты не карасик! Ты, братец, — хищнее щуки! В нутре твоем и они и мы. Зараз. Одним клубком замотаны и не разберешь, кто кого обхитрил, кто преступнее. И вся справедливость, вся оценка делу в конечном результате — у кого деньги осели, а у кого стекляшки. Такие дела, Степа! Вот мы и покажем тебя на суде, какой ты потерпевший. Полюбуйтесь, скажем, граждане судьи, на пострадавшего! Да под тебя, под твою окраску всех наших кормильцев подведем, чего их жалеть, все равно домой пойдут, чай пить, телевизор смотреть. А теперь, скажем, распознав их, судите нас как можно строже, не жалейте.
Стригун остановился, глянул в окно. Прохожие пошли чаще, кончался рабочий день. И казались такими равнодушными. А ведь мимо какого дома шли. Но в этой комнате, неправдоподобно светлой для тех темных, нередко страшных дел, которые разбирались в ней изо дня в день, его слушали с вниманием. Несмотря на нарочитый пафос и явное фиглярство, Стригун попадал словами в цель. По-своему, со своей позиции, даже кощунственно, когда это говорилось устами плута, как считал следователь. Но пусть, не вредно. Он наглядно снимал верхний пласт содеянного и обнажал некоторые корни.
Молодой человек, который успел вынуть ноги из мучивших его туфель и тайком растирал их, бросил это полезное занятие и сидел с раскрытым ртом. Второй понятой, сухонький старичок в зеленом суконном кительке, местами аккуратно заштопанном, похожий на загнутый огурчик, впился прищуренными глазами в Стригуна, стараясь распознать не то, что вещал оратор, а какой замысел таился под этим.
Сокамерники Стригуна вначале воспринимали его речь как развлечение и, не вникая в суть, ухмылялись. Но вскоре и до них дошло, что Стригун ораторствовал не одной потехи ради, и, удивляясь ему, трансформировали речь по своему разумению, переводя на собственные беды и одобрительно кивая головами. В их похождениях случались и некрепкие, разболтанные замки и запоры, и крепкие на сон сторожа, и благодушные хозяева квартир. А то, что они перекладывали свою вину на упомянутые обстоятельства, которые хотя и способствовали преступлениям, но не толкали на них, так что с них взять.
Почесав затылок. Стригун между тем продолжал:
— В нашей камере сидел один законник. Он нам про какую-то новую науку о потерпевших рассказывал. Забыл, как называется, ихтиология, что ли?..
— Не ихтиология, а виктимология. Есть такая наука, — сказал следователь, улыбаясь.
— Точно. По этой самой науке выходит, что и в потерпевших часть нашей вины зарыта, из-за них многое. Не было бы таких, как ты, Лохов, и нас бы поубавилось. Из-за таких и сидят люди, — сказал Стригун и закончил: — Мы, например.
— Это что же получается, дорогие граждане, — взъерепенился Лохов. — Выходит, я во всем виноват?!
— Судьи-то с этой наукой знакомы? — перебил его Стригун вопросом к следователю.
— Знакомы, Стригун, не волнуйтесь.
— Ну раз знакомы, тогда ты. Лохов, для нас сущий клад. Не ошиблись мы в тебе. Судьи учтут твою личность в совещательной комнате, когда сядут приговор писать. И должны нам срок снизить.
— А со мной-то как?! — рвался к правде Лохов. — В конце концов, бриллианты они пли нет?!
— Лучше спроси, — съязвил шепотом Стригун, — вор ты или не вор?
— Вор я или не вор?! — прокричал Лохов попугаем.
— По закону вы не преступник, — ответил следователь. — Ошиблись в объекте. Так это на юридическом языке называется.
— В каком еще объекте? — не успокаивался Лохов.
— Вот в этом, — ответил следователь.
Он встал, отпер сейф и достал из него граненый стакан. В стакане на свету будто плескалась вода.
Следователь высыпал на стол груду прозрачных камешков. Дал полюбоваться трофеями, собранными у обманутых людей. Умело отшлифованные грани заиграли, забегали лучами. Но их блеск был фальшивым.