...В тот день мы провели семь обысков. В эту квартиру вошли днем, когда бабушка только что привела внука с прогулки и раздевала.
В коридоре стало людно. Мальчик сразу пробился к отцу сквозь толпу, пополз по нему и, крепко обвив руками его шею, угнездился наверху. «Любит отца», — подумал я. Тогда я еще не знал, что, кроме любви, была и тоска. В последнее время отец не часто заглядывал сюда. В семье начинался разлад.
Следователей мальчик принял за знакомых отца. И вежливо сказал сверху:
— Здравствуйте.
— Здравствуй, — ответил я за всех.
Отец бережно, но быстро расцепил руки сына, опустил его на пол и предупредил тещу:
— Они ко мне. С обыском.
Женщина не выразила явной растерянности, не ахнула, не всплеснула руками, хотя визит следователей был неожиданным. Во всяком случае, так казалось нам. Не всякий делится с близкими сокровенными тайнами, тем более преступными. И самому спокойнее. И людей щадит. Но живущие рядом если не догадываются, то предчувствуют что-то. Как растения или птицы — непогоду. В каждом из нас есть такой барометр. Сколько раз восклицают перед следователем: «Кто бы мог подумать? Ни за что не поверю!» Оглянись, вспомни, подумай — поверишь.
И лишь детей такая неожиданность бьет наотмашь. Но боль от удара наступает не сразу. Боль будет приходить постепенно, нарастая. И только с годами ребенок поймет, откуда она.
Можно поручить обыск инспектору. Все можно поручить кому-то. Но будешь ли уверен, что все сделано, как надо? Обыск — важное следственное действие. Цель — найти улики. А хочешь, чтобы не уплыли, ищи лучше сам. Это не означает недоверия к товарищам. Просто тому, кто ведет следствие, все виднее.
На обыски со мной поехал следователь Юрий Гаврилов. В порядке взаимной выручки. Сегодня мне поможет коллега. Завтра я ему. Так у нас заведено.
Юрий неторопливо, по часовой стрелке, обходит комнату. Осматривает шкаф, роется в белье, проверяет карманы одежды. Переходит к письменному столу. У стола задержался подольше. Выдвигает ящики, выгребает содержимое. Просматривает. Задвигает. От стола — к тумбочке. Потом к комоду. Ковыряется в шкатулках, снимает крышки с каких-то допотопных банок фирм «Эйнем» и «Моссельпром». Высыпает их содержимое. Разглядывает записочки, рецепты, письма. Читает, поводя у самого текста своим тонким носом. Заинтересуется чем-то — передает мне. Гаврилов близорук, но очки не признает. Пижонит. Не бережет глаза, а жаль. Они у Юрия красивые. Зеленовато-голубоватые, глубоко посажены под черные дуги бровей.
Рост позволяет Гаврилову свободно достать со шкафа и буфета задвинутые наверх коробки, хотя мебель старинная, высокая. Снимает бережно, стараясь не стряхнуть пыль на черный глянец прически. Ставит рядом, просит у хозяев тряпку. Убедившись, что в коробках нет ничего интересного для дела, легко и быстро, как складной метр, опускается на пол. И вывозит из-под кровати тяжелый чемодан. Просит ключик. Он всегда вежлив, корректен. Если нужно, распорет диван, отдерет обои, вскроет дубовый паркет, вывернет дверные ручки, — а хозяева вроде не в обиде. Словно давно собирались делать ремонт мебели и квартиры, только руки не доходили для такой подготовки. С Гавриловым работать надежно. Ничего не упустит.
За его движениями с интересом наблюдают понятые. Они сидят рядком на сдвинутых стульях — счетовод и паспортистка из ЖЭКа, перешептываются.
Еще зорче за Гавриловым следит старуха. Что не мешает ей, с нашего разрешения, изредка удаляться на кухню. Хотя во время обыска хождения нежелательны, отказать ей неловко: готовит обед.
Ее зять сидит у стола, как говорится, с отсутствующим взглядом. Ушел в себя, в думы. Все вдруг оказалось непрочным, зыбким. Вчера еще старший инженер лаборатории, правда, без диплома, практик. С утра — подозреваемый. Кто завтра?.. Ему начинало казаться, что он сам, по своей воле влез в длинную черную трубу, из которой нет выхода, и скользит куда-то вниз, не за что зацепиться.