...Ударил и испугался. Жестокость слабого, трусливого человека, которому до этого приходилось бить физически более слабых. Нанесут удар и ждут со страхом ответного, последствий. А пронесет, опять за то же.
Но сейчас случай особый. Нельзя дать уйти. Хотя в душе готов был послать ее куда подальше. Даже на тот свет. «Слава богу, обо мне даже дочь ее не знает».
Но Надежда не ушла. Снесла удар, лишь отвернулась и встала лицом к балкону, сжимая ладонями виски.
Анатолий живо оделся и, насвистывая веселый мотивчик, боролся перед зеркалом с галстуком. Надежда не видела, как дрожали его руки. Опять был прежним, уверенным в себе, плюющим на разоблачение. Да и в чем его вина? Ведь лично он не запускал руку в государственный карман. А то, что получил от нее деньги на квартиру и машину, — это еще надо доказать, свидетелей не было. Оба думали так.
— Ну, успокоилась? — спросил ласковым тоном. — Сейчас сварю кофе. Может, коньячку хлебнешь, взбодришься?
Она отрицательно покачала головой... Он взглянул на часы. «Если бы следили, уже бы нагрянули. Значит, хвост за собой не привела». И сказал еще бодрее:
— Позавтракаем!
— Я не хочу есть.
— Хочешь.
Она узнавала его. Она всегда опасалась наглых мужчин. А он зацепил именно этим. И когда прорвался в ее замкнутую жизнь, отдала все, что накопила за годы. А он загребал с той же хваткой, с какой взбирался на лыжах в гору или продирался к подстреленной дичи. Сначала ее чувства, потом нечто пореальнее. Боязнь потерять его оказалась сильнее других страхов.
...Они спустились вниз и вышли из подъезда. Озираясь, он сел в машину, сначала усадив ее. Как назло, «Москвич» завелся не сразу — остыл.
Когда уже мчались пригородом, он несколько раз порывался свернуть вправо, к лесу, но сдерживал себя. «Поздно, — думал, холодея от шальной мысли, — не заманить, не поверит ни в какой предлог». И гнал дальше.
Они ехали в другой город. Улетать из своего посчитали опасным, а вдруг все перекрыто.
Он взял ей билет и дал адрес знакомого. Велел ждать и молчать, ожидая его письма, приказа на дальнейшее.
— Деньги будут. Я достану, — сказал твердо. — Сам привезу. Сиди и не рыпайся. Тебя устроят.
А сам думал: «Дожидайся. Обзаведусь справками и показаниями друзей-приятелей, что на свои да в долг приобрел. Тогда являйся хоть с повинной».
Поцеловал на прощанье. И не в глаза глядел, а косил на трап, умолял, чтобы отъезжал поскорее.
Взмыл и пошел в свой дальний рейс лайнер. А за ним хвост. Сгоревшего керосина.
— Я должен произвести обыск, — сказал следователь.
А солнце набирало силу. И отражалось от всего, что могло отражать. От полировки мебели. От вощеного паркета цвета апельсина. От граней зеркала — радугой. От дымчатого стекла вазы на столе. И от громоздившихся в вазе яблок. И даже от крахмальных чехлов на креслах, похожих на снежные сугробы. Комнату, в которую вошел следователь с понятыми, пронзали, пересекаясь, солнечные стрелы. Прозрачные. Почти без пылинок.
Он видел много квартир, за показной роскошью или подчеркнутой скромностью которых гнездилась паутина преступления.
В этой квартире чувствовалась рука хозяйки. Чистота и ухоженность. Следователь подумал, что преступление не может таить свои следы в таком месте, где хозяйничает взрослый ребенок. И чем упорнее будет искать, тем большее поражение потерпит в глазах этого ребенка, если ничего не найдет.
В ее глазах не было лжи:
— Пожалуйста... Но уже делали... Больше нет ничего.
Принимая решение о повторном обыске, чтобы найти хоть какую-нибудь зацепку о месте нахождения скрывавшейся, следователь знал, что инспектор уже изъял все, что относилось к делу или могло пригодиться следствию. Знал, что квартира под наблюдением, а на переписку наложен арест. Он знал, что быт Наташи ограничен треугольником: дом, школа, бабушка.
Но она ходила в магазин, в кино, на экскурсии, просто гуляла. И в любом месте ее могли перехватить те, кто был связан с матерью, чтобы рассказать, успокоить. Передать записку, сообщить адрес. Не верилось, что мать могла столько времени молчать, мучая дочь неизвестностью.
Следователь не мог сидеть сложа руки и ждать у моря погоды. Он привык действовать. Лишь инспектор возражал, считая обыск бесполезным: не нужна эта еще одна, лишняя травма подростку. И отказался пойти со следователем. Тот понял, не настаивал. Ограничился понятыми: дружинником и представителем роно.
— Наташа, — сказал следователь, — мы разыскиваем твою маму. И ты это знаешь.
Она кивнула головой.
— Может, тебе известны какие-нибудь новые адреса, имена? Ведь мы за этим и пришли.
— Все, что было у нас, ваш товарищ уже взял. Что же еще?
— И у тебя нет никаких известий? Никто не писал? Не приходил? Не рассказывал о маме?
Он спрашивал ее. А она ждала известий от них.
— Нет. Мне ничего не известно.
Она говорила правду. И это чувствовал не только следователь. Видели и понятые. Они присели на диван, а он стоял у стола, покрытого старинной узорной скатертью. И смотрел на яблоки. Они привлекали внимание. Маленькие, крепкие, одинаковые по величине, все ровного желто-лимонного цвета.