— Чтобы не травмировать, не волновать. А яблоки отдала, — сказал он. — Думаю, сама не попробовала. Побрезговала.
Они не пошли к бабушке, не пошли и к внучке. Они эту квитанцию с распиской передали эксперту-почерковеду. И он подтвердил, что квитанция написана рукой той, которая скрывалась.
...А она все ходила и ходила на главный почтамт того самого города. К окошку «До востребования». Ходила и спрашивала, нет ли ей письма, телеграммы, любой весточки. И каждый раз получала отрицательный ответ.
Там ее и задержали.
Тем, кто подходил и видел только спины и затылки людей, охвативших плотным кольцом что-то очень ярко освещенное, контрастное, могло показаться, что ведут киносъемку с натуры. Голубели стены домов, резко ломались со светлого на черный углы и выступы, поблескивали стекла, длинными извилистыми трещинами разбегались ветви деревьев.
Но не кричал в свой рупор постановщик, и молчала толпа, а робкий шепот походил на шелест листьев.
К другой стороне улицы прижались легковые автомобили. На глянцевом боку одного читалось: «Милиция». Милиции было достаточно. Несколько человек в форме оттесняли людей со двора на улицу. В штатском — стояли в середине круга, у врытого в землю стола.
В пересечении дымящихся лучей прожекторов оперативных машин лежал мужчина. Он лежал, привалившись спиной к толстой ножке скамьи. Правую руку отбросил, левую прижал к боку. Голову уронил на грудь, будто спал.
Осматривали место происшествия. Кружил, отступая и приближаясь, эксперт-криминалист. Прицеливался фотоаппаратом, щелкал.
Над мертвым склонился судебно-медицинский эксперт. Расстегнул на нем пиджак и, сказав что-то следователю, который писал, подозвал криминалиста. Тот сделал еще снимки, раскрыл чемодан и достал кисточку. Нагнувшись над телом, коснулся ею чего-то пониже груди и убрал. Потом взял квадратик пленки, отрезал ножницами кусочек и приложил к тому же месту. И отошел, пряча пленку в чемодан.
И тогда уже медик взялся за то, к чему прикасался криминалист. Потянул — и в его руке блеснул нож, а на белой рубашке мужчины темное пятно стало шире. Работник милиции протянул врачу узкую картонную коробку, и тот положил в нее нож. В толпе заговорили громче.
Когда отца судили, мальчика еще пеленали. Начал ходить, говорить, почувствовал, понял, что и ему, не только другим ребятишкам, положен папа. Взрослый, сильный мужчина. Собственный.
Во дворе, в детском саду его сверстники не часто касались этой темы. Но когда рассказывали о своих отцах, то явно преувеличивали их качества, наделяя сказочной силой, смелостью, добротой и умом.
Он молчал об отце. Он никогда не видел его, не знал, где он, что с ним. Как-то спросил мать:
— А где мой папа?
— Нет у нас папы, — резко ответила она.
Но однажды сказала:
— Далеко он.
— А где далеко? — уцепился вопросом малыш.
— Не знаю... На Севере.
Мальчик чувствовал, что вопросы об отце неприятны матери, почему-то раздражают и огорчают ее. И хотя никак не мог сопоставить противоречивые «нет» и «далеко, на Севере», не настаивал на ответе. И все равно, как умел, складывал отцовский образ. Из ребячьих рассказов и сказок, которые ему читала мать.
Как-то во дворе затеяли игру в путешествие, и мальчик раскрыл товарищам тайну.
— А мой папа тоже путешественник.
И рассказал, что отец давно плавает в далеких морях и океанах и путешествия его таинственны и опасны. Даже мама пугается, когда читает папины письма, и плачет.
Сверстники слушали, завидуя. А малыш, гордый вниманием товарищей, фантазировал все больше и больше, пока не подошел к ним мальчик постарше, школьник. Послушал и сказал:
— Врешь ты все! Твой отец никакой не путешественник... Он, знаете, кто?.. Преступник, вор!
Ребята онемели. Они еще не постигли значения слов «вор» и «преступник». Распиши им вора с азартом, внимали бы с восхищением. По тону школьника поняли: вор — что-то очень плохое, позорное.
— Сам ты врешь! — закричал рассказчик. — Ты!..
Он готов был броситься на школьника с кулаками, несмотря на разницу в возрасте и комплекции.
— Нет. Я не вру, — спокойно возразил знающий школьник. — Твой отец на самом деле в тюрьме. И ты должен это знать и не врать.