Он крал не только ради своего черного костюма и ее белого свадебного платья, не ради веселого застолья, на котором были почти одни ее подруги, а его редкие приятели вначале сидели ежась, словно попали не туда, зато потом резвились вовсю. Он крал и раньше, и после свадьбы. На суде открылась его «сверхурочная работа». А она и в мыслях не держала такое.
Вернулась домой. Обвела взглядом комнату. Наткнулась на фату. Белоснежная, прозрачная, но и она показалась ей заляпанной грязью.
Не сняла, а сорвала и сожгла. И в груди был пепел. Не остывал, жег, выходя горючими слезами.
Спасал сынишка. С его рождением свалилась куча забот. При всех трудностях с ними дети, пожалуй, единственное спасение. И все равно жила, как механическая кукла. Упорно, как с вечера будильник, заводила себя на весь день — для ухода за ребенком, работы, разговоров с людьми. Первое время она могла говорить только с сыном, но чем, кроме плача да агуканья, он мог ей ответить?
Громадный срок не воспринимался сознанием, в то же время он был и требовал, чтобы его одолели. И тот, кому отбывать. И тот, кому ждать. Но как, каким образом, она этого не знала. И становилось призрачным все: и отрезанное прошлое, и туманное будущее.
На свидании в тюрьме — оно запомнилось тяжким сном — он попросил ждать. «Если сможешь. Ведь никто весь срок не сидит. Может, амнистия выйдет. Да и десятка — не бесконечность».
Но ее верность была не ему, а тому, что осталось еще в ней незапятнанным. И сыну. Стоило кому-нибудь коснуться ее скользкой шуткой, намеком или откровенным предложением, она, как еж, выбрасывала иглы. Будто не ее, а сына хотели коснуться. Долго была одна.
Однажды она задержалась на работе и опаздывала в садик за сыном. Стала ловить такси. Подъехала машина, шофер открыл дверку, и она села. Когда назвала маршрут и машина пошла, заметила, что нет счетчика.
— Где же ваш счетчик?
— Не успел поставить, — ответил водитель и засмеялся, открыв ровные белые зубы. — Да вы и не в такси.
— Ничего не понимаю.
— Вижу, торопитесь, ну и решил подвезти, — пояснил, уловив ее смущение. — Не бойтесь, много не возьму.
И снова засмеялся белозубо, показав смуглое лицо с синими глазами в пушистых ресницах. «Красив», — не могла не оценить и оказала с вызовом:
— А с меня много и не получишь.
— Согласен на всё, — он улыбнулся, но потом за всю дорогу не проронил ни слова. Когда подвез к садику и она хотела достать деньги, решительно и мягко положил руку на сумочку и сказал:
— Не стоит.
Она поблагодарила.
— Вас подождать?
— Нет, — улыбнулась она. — Спасибо.
Молча кивнув на прощание, он уехал. Встреча, конечно, забылась бы, если через день не произошла вторая. Он ждал ее недалеко от проходной.
Лариса была из тех, кто долго копит, но щедро отдает. А отдавая, считала, что и сама получает сверх меры, не задумываясь о взаимности. Раз хорошо — значит, взаимно. Не скоро случилась первая размолвка. Не было тревоги и не строила планов. Потому и не огорчилась сильно, когда пришлось выгнать. Но от первой их встречи, точнее, от второй, когда она почти бездумно скользнула в его машину, а он резко захлопнул дверцу, как бы проверяя, закрыла ли, и погнал, словно боясь, что заставит остановить и выпустить, — до самой последней ей все равно всегда было с ним легко.
...С Борисом так не было никогда. Первая любовь, но не безоблачная. Неясно, откуда проникал холодный сквознячок тревоги. Борис был ласков, добр, внимателен. Но вдруг становился до злобы угрюм, замкнут, недоверчив. Настроение его менялось часто, он всегда что-то не договаривал, над чем-то задумывался, но ничего не объяснял, ни во что не посвящал ее. На попытки выспросить отвечал лишь: «Да так, ничего, все будет в порядке». «Почему будет, что будет?» — гадала она, но могла ли угадать. И еще не нравилось ей, как он обращался с людьми. Он дичился их, отстранялся, а с редкими приятелями говорил грубо, отрывисто, с оттенком приказа. «Боря, почему ты так разговариваешь?» — спросила как-то, не выдержав. В ответ он отмахнулся пренебрежительно: «Что с ними говорить, тоже мне профессора».
Но к ней относился хорошо. Была бы постарше, поопытнее, сумела бы добраться до его сокровенных мыслей. И тогда бы сказал: «Разве это люди, Лара? Но мне ли судить их? Сам такой же. Ты, ты мой единственный на свете человек, на которого так удачно наткнулся в своей непутевой жизни, к которому прилип и боюсь потерять. Потому никогда не признаюсь тебе, лучше следователю, оперативнику, а тебе — нет. Боюсь».
Она не докопалась.
...Это была уже не первая и не последняя их загородная поездка с Геннадием. Незадолго до того, как он появился в ее доме с первой своей шоколадкой. Впрочем, если уточнять о шоколадках, то Геннадий не был скупым. Вначале покупал просто потому, что считал неудобным идти к женщине, у которой ребенок, и ничего не принести. Потом стал забывать. Но дети привыкают, принес один-два раза, ждут. Лариса стала покупать шоколадки сама.