— Боб, и ты пойдешь? — спросил Мишаня. — Ведь это же материалка[1].
— В том и суть, — сказал Виталий. — В том и есть воспитательная работа. На доверии! Они тебе будут доверять. Ты — им.
— А бой? — спросил опять Мишаня.
— Что бой? — будто не понял Виталий. — Бой, насколько мне известно, — это американский мальчик.
— Фофан! Бой на кого будут списывать?
— Миша! Что ты понимаешь в торговле? Что ты зудишь? Человека на золотое дно сажают, а ты...
— Сажают! — вскипел Мишаня. — Тебя бы хоть раз досадить, гада.
Виталий не обиделся, засмеялся.
— У меня другое призвание... Да это же лафа. А бой туда и сюда повернуть можно.
Но никто ему не ответил.
— Хозяин — барин, — ухмыльнулся Виталий. — Была бы честь предложена. — И полез в карман.
В халате обнаружилась еще одна бутылка. Выпили по второму стакану.
Хрустели огурцами, луком, жевали колбасу. Виталий отбросил бутылку к забору. Мишаня вернул стакан в тайничок. Взялся за карты. Они тасовались плохо, липли. Но торопиться было некуда. Роздал по три.
Этакое благодушие, легкое опьянение, сытость. И надо же было явиться незваному гостю.
Его засек Виталий. Он знал, к кому тот идет. И не удержался, толкнул локтем Бориса.
— Гость-то к вам.
— Какой гость?
К подъезду шел высокий молодой мужчина со свертком под мышкой.
— Разрешите вас на одну секундочку, — окликнул его Виталий. И засмеялся, предвкушая спектакль.
Мужчина оглянулся, но не остановился и вошел в дом. Борису невдомек. Тогда Виталий шепнул, как ожег:
— Тот самый фраер, который твою Ларису навещал...
Догадался Борис и подумал: «Всем известно. Весь двор в курсе». И захлестнула обида и злость. Сидел как оплеванный.
— Заткнулся бы ты лучше, падло, — зло пробурчал Мишаня.
— Мне-то что, пусть идет.
— Заверните его, — глухо сказал Борис, — по-хорошему. Не трогайте.
— Будет сделано, — подмигнул Виталий.
Он нагнал мужчину уже на лестнице.
— Молодой человек, если вы к Ларисе Павловне, то спешу уведомить — они больше не принимают.
Геннадий удивленно посмотрел на возникшего перед ним Виталия, но шагнул выше.
— Тебе же сказали, — раздался снизу бас Мишани. — Чего же ты идешь?
— Вас не спросил. Что вам нужно?
— Предупредить по-хорошему, — сказал Виталий и, паясничая, закинул полу халата на плечо, словно прикрылся плащом. — Прошу вас, сэр, выйти вон.
Однако Геннадий не сробел. Сделал ему ручкой и пошел. Но его взял за плечо Мишаня.
— Тебе же сказали — не принимают. Ну? А теперь драпай.
«Муж в заключении, — подумал Геннадий, скинув руку Мишани и еще раз оглядев сверху донизу Виталия, — откуда эти шаромыжники взялись? Неужели она знается с кем-то из них?»
Он немного потоптался, не хотелось уходить, но все же не торопясь спустился вниз. Выйдя во двор, спросил:
— В чем дело, ребята? Вам-то что, к кому я иду и зачем? Вы что, друзья дома?
— Боря, ты слышишь, он не хочет по-хорошему, он хочет выяснений, — подхватил вопрос Виталий. И подумал: «Неужели так все скучно закончится?» Он был смел, когда рядом приятели.
— Сейчас все узнает, — Борис поднялся угрожающе, но его осадил Мишаня. Он старался избегать спектаклей такого рода.
— Вам же сказали — уходите, — смягчая тон, сказал он.
Геннадий пожал плечами и повернулся, чтобы уйти, но не унимался Виталий.
— Может, в картишки перекинемся. Хотя вы, сэр, за другими играми пришли...
Великовозрастный балбес видел, что этот парень довольно хладнокровно реагировал на то, как его задирали. Может, и кипел внутри, но вида не показывал. А вот Борис полыхал, и этого Виталий не заметить не мог. Но при его подленьком существовании это был редкий спектакль, в котором он вдруг занял ведущую роль, и отказать себе в удовольствии сыграть ее до конца не мог. Тем более что при зрителях и безнаказанно.
— Не повезло в любви, повезет в игре, — продолжал паясничать Виталий.
— Я вижу, ребята, вам или нечего делать, или просто не в свое дело суетесь, — сказал он резко, но подумал: «Может, дружки мужа? Но столько лет прошло. Ничего, если придется, как-нибудь отобьюсь. Монтировочку бы в руки...»
Геннадий не любил и не привык отступать. Он шел мириться, хотя давно не встречались.
— Ну, я пошел. Счастливо оставаться! — И повернулся. Но Борис крикнул:
— Возьми-ка с собой, друг! — и вытащил откуда-то шоколадные обертки: оказались, проклятые, в кармане.
«Друг» обернулся, и Борис швырнул ему бумажки прямо в лицо. Они рассыпались веером, поплыли к земле.
— Что за шутки, ты?! — крикнул Геннадий.
— Это не шутки, тварь!
Приятели Бориса не поняли, что означал его поступок, не понял и Геннадий. Виталий между тем стал лихорадочно собирать бумажки и запихивать гостю в карманы, приговаривая:
— Бери, бери, парень, раз дают.
Но тот резко оттолкнул Виталия. И выронил сверток.
Бумага разорвалась, упали и покатились «четыре звездочки»[2], разбежались розовощекие яблоки. Сверкнули серебристыми полосками шоколадки. Лезвиями полоснули по глазам, ослепили Бориса.