Машина шла почти на предельной скорости по серо-голубой ленте шоссе. По бокам — две зеленые. Он вел ее действительно мастерски. В левой руке руль, правая на плече женщины. Его любимая поза за рулем.
— Водителем первого класса стать нелегко, но можно, — сказал он и снял руку с руля, прижав его коленом. Не спеша достал сигарету, кинул в рот и так же не спеша щелкнул зажигалкой. Сладко затянулся и тогда уже взял руль. — Вот быть мужчиной первого класса — это да!
— Ты, наверное, хотел сказать — человеком.
Геннадий поднял брови, взглянул на нее искоса, самую малость.
— Я сказал то, что сказал. Впрочем, разницы не вижу. Разницы нет.
Они помолчали.
— Не был бы я человеком, смог ли бы, к примеру, кататься с тобой по такой красоте в свое рабочее время?.. Значит, ценят, значит, уважают... Да и всякое другое. Ты, кажется, тоже разобралась, не ошиблась, а? — он легко засмеялся.
— Не ошиблась, — ответила.
Он не уловил еле заметной иронии, был слишком увлечен собой и, конечно, машиной. На предельной скорости мчались.
— Вот ты считаешь, я какого класса человек? — спросил, нисколько не сомневаясь в своей высокой классности.
— Ты? — ответила она, помедлив. — Ты — любитель.
И поразилась точности своего ответа, которого и он не ожидал.
— Хм, — рука сползла с ее плеча и легла на рычаг переключения скоростей.
И вот вернулся муж.
Такую жизнь начинать, что битую посуду клеить. Хотя склеивать — дурная примета, но выхода не было, она боялась разбить вторично, на этот раз навсегда. Не будь сына, скорей всего не приняла бы Бориса. Не оттолкнула, а ушла бы сама.
Теперь их опять стало трое. И не хотела она, чтобы их тройка распалась. И видела, как радовался сын, что обрел отца. Не могла, не хотела, чтобы померкла эта радость. Но осторожность требовалась от двоих.
С работой Борис не торопился. Зато успел подобрать приятелей. Один из них, Виталий, сын той самой тети Клавы, подходил к столу во дворе и выгребал худой, жилистой рукой из кармана брюк костяшки домино.
К тридцати пяти годам он поменял дюжину профессий, даже учился где-то, но до специальности не добрался. Крутился подсобным в продовольственном магазине, что был наискосок от дома, в двух шагах. «Рабочим кабинетом» Виталия был стол во дворе. Здесь его могли застать и приятели и прямые начальники.
Собутыльники презирали Виталия, но держались с ним почтительно. К закрытию магазина, а он закрывался рано, Виталий один оставался надеждой квартала. Когда жаждущие атаковывали не совсем прикрытую дверь, он снисходительно принимал мятые деньги и без сдачи вручал поллитровки и четвертинки.
Виталий звонко мешал кости. К столу подходил еще один завсегдатай, плотный парень в коричневой куртке из кожзаменителя. Молча доставал колоду карт, затертых до такой степени, что приходилось гадать, что же на них изображено, и начинал аккуратно сдавать всем, кто оказывался за столом. Он не любил зрителей. Не играешь — уходи. Уходить не хотелось, и это затягивало.
На его длинных тонких пальцах, которым мог позавидовать пианист, синели буквы «Миша». Приятели называли его Мишаней. И у него были судимости за кражи, и сейчас он пребывал в стадии неспешного «трудоустройства». Когда его спрашивали о работе, Мишаня объяснял: «Успеется. В последний раз четыре года парился у «хозяина». Без отпуска». И предъявлял, если требовали, справку о прохождении курса амбулаторного лечения. Он еще не решил, как строить жизнь дальше, однако склонялся к убеждению, что на воле лучше.
Играли они чаще в «тридцать одно», так называемую «буру», азартную и несложную игру, рожденную в местах, достаточно отдаленных. Ставили по маленькой. Люди свои, зачем обыгрывать. Дожидались чужих. Играли, чтобы убить время. И убивали его беспощадно.
Здесь и выпивали. Земля вокруг была покрыта расплющенными крышечками от бутылок, словно чистили на столе гигантскую рыбину и разбрызгали чешую.
К этим столам, рассыпанным по нашим дворам, лепится особая жизнь. Эти серые островки греет солнце и поливают дожди, но на их вытоптанной бесплодной почве зеленеют лишь винные этикетки.
Вот на эту зыбкую, как над прогоревшим торфом, почву и ступил Борис.
В тот вечер Виталий подошел веселый.
— Подарочек клиентов! — и вынул из глубокого кармана синего халата поллитровку.
Мишаня, не говоря ни слова, запустил руку под доску стола и достал граненый стакан.
— Есть колбаса, — предложил Борис.
Виталий смотался домой. Принес хлеб, малосольные огурцы, пучок лука. И положил нож.
Оглядев закуску, Мишаня сказал одобрительно:
— Природа! — и вынул финку из чехла. Покрутил, хмыкнул, спросил Виталия: — Сам изготовлял? Да где тебе...
— Не сам, — ответил Виталий, — знакомый один подарил. Хочешь, и тебе такой же выточит?
— Не требуется, — ответил Мишаня и отодвинул нож от себя.
Порезали колбасу, посекли огурцы на четыре части.
Выпили по очереди.
— Все в порядке, Боря, — сказал Виталий, — есть для тебя работа.
— Что за работа? — спросил Борис.
— Лимузинов, директор наш, новую точку открывает по приему посуды. Усек?
— Ну?
— Уговорил его поставить тебя. Поручился, сказал: самый надежный человек.