Их показания почти полностью совпадали. Казалось. Юрия не смущало, что «вальтер» извлекли из его голубятни. «Что из того, — рассуждал Григорьев-младший, — голубей я уж с год не гоняю, замок не ахти какой, легко отпирается любым ключом. Короче, пистолет спрятал не я, а кто-то другой. Его ищите, его и пытайте». Но в постановлении на производство обыска стояло имя Юрия Григорьева, и он знал, что стояло не зря.
Ответы парня вызывали у следователя не досаду, а улыбку. Потому что о юном Григорьеве он знал гораздо больше, чем тот предполагал. Юный Григорьев попался. И еще далеко не осознал всей нависшей над ним беды, более страшной, чем ответственность за незаконное хранение огнестрельного оружия. И окажись на месте следователя другой работник, даже не формалист, а просто менее опытный и прозорливый, он легко и на достаточно веских, хотя и формально обоснованных доказательствах, спокойно упек бы строптивого подозреваемого. Но следователь понимал, в чем вина, а в чем беда Юрия Григорьева, хотя тот балансировал на очень тонких гранях, и считал своим долгом вытащить парня из трясины, куда он попал по своему малодушию. Однако сделать это без самого Григорьева было очень трудно. А он упрямился.
Между следователем и Юрием Григорьевым лежал на столе пистолет «вальтер». Тяжелый и холодный, сизоватый, покрытый местами тусклыми пятнами на изъеденном временем металле. Чернел зрачок ствола.
— Посмотри на него получше, внимательно посмотри, — сказал следователь.
Юрий уставился на пистолет. Но ничего нового разглядеть не сумел. Он вопросительно взглянул на следователя, как бы спрашивая, что он хочет этим сказать, что надо увидеть в лежащем перед ними оружии.
— Ничего не вижу, — сказал Юрий.
— А надо уметь видеть вещи, особенно такие, — сказал следователь. — Ты его хранил, берег, в тряпочку масляную укутал. А что ты знаешь о нем? Историю его знаешь? Чей он?
— Не мой.
— Что ты заладил — «не мой, не мой». Я это уже слышал от тебя. Я не об этом сейчас говорю. Ты на нем марку разглядел? Чья она? Фирма чья?
— Немецкий.
— Вот именно. В чьих он руках был? В кого стреляли из него? Кого убивали? Вот что нас должно с тобой интересовать, когда мы смотрим на него. Понял? А кому он принадлежал до изъятия, это мы обязательно установим...
Обо всем этом Юрий, конечно, не задумывался. И после слов следователя он невольно, с другим любопытством смотрел на оружие.
— Раньше с ним разбойничали фашисты, убивали советских людей.
Юрий кивнул головой. Этого он отрицать не мог.
— ...А теперь им пользовались грабители. Да, Григорьев. И этого ты не можешь отрицать. Так?
Он чуть было не кивнул головой, сдержался, но следователь, смотревший на него в упор, заметил, и Юрий покраснел.
— И не можешь отрицать, Григорьев, что это были твои дружки.
Следователь говорил все это строгим, резким, но не торопливым слогом. Каждое слово укладывалось в сознании допрашиваемого маленьким, крепким кирпичиком. Одно на другое. И они не разъезжались, не падали, а, будто сцементированные раствором, сцеплялись друг с другом в четкую кладку. Слово на слово. Не разобьешь, не развалишь.
Григорьева словно током пронзило. Он понял, что следователь знает все. А тот продолжал:
— Да-да, дружки. И все вы на одной лесенке. Все уместились. Все без исключения...
У Юрия все оборвалось внутри, ему показалось, что он стал пустой и ледяной, а вся тяжесть легла на плечи, шею, налила свинцом голову. И давила, давила.
— Назвать их? Или сам решишься?
А он думал, что его будут спрашивать про голубятню, да с кем он гонял голубей, да кто мог подсунуть «вальтер». Сидеть да гадать, разводить турусы на колесах.
— Мне-то не так важно, — сказал следователь, — это тебе нужно одну правду говорить, без утайки, только правду. Единственное твое спасение, парень.
«Правду! А поверят в нее?» — думал Юрий.
Григорьеву Юрию было что рассказать.
С недели две назад поздно вечером его вызвал из дома во двор Славка Жижичкин.
— На пару слов, — сказал Жижичкин. И он действительно не обманул, обошелся всего двумя словами.
— Давай пистолет, — сказал.
— Какой еще пистолет? — будто не зная, о каком пистолете идет речь, спросил Юрий.
— Не знаешь какой? Не придуривайся, Юрик. Неси-ка, давай! А не дашь, сам знаешь. Я не шучу.
«Ишь ты, как расхрабрился Славка», — подумал Юрка. Никогда он таким его не видел. Да его за человека во дворе никто не считал. «Нет, неспроста это», — подумал Григорьев. И невольно оглянулся.
Когда оглянулся, понял, что даст пистолет, не может не дать. За спиной Славки, немного поодаль, стоял Виктор Глотов. Огонек сигареты освещал его нахмуренные брови под надвинутой на лоб кепкой, резко очерченные скулы. В разговор он не вступал, но его грозное молчание было яснее всех слов и намеков Жижичкина.
— Сейчас принесу, — выдавил из себя Юрка и ушел в дом.
Осторожно проскользнув мимо спавших родителей, стараясь не шуметь, он достал из ящика под диваном, в котором хранился различный слесарный и столярный инструмент, пистолет. Сунув за пазуху, вынес его Жижичкину.
— А патроны? — спросил Жижичкин.
— Не было патронов.
— Врешь!